А кому глобус занедорого? («Географ глобус пропил», Алексей Иванов)

А кому глобус занедорого? («Географ глобус пропил», Алексей Иванов)

А кому глобус занедорого? («Географ глобус пропил», Алексей Иванов)
«Географ глобус пропил», Алексей Иванов
СПб.: Азбука-классика, 2007
Эту книгу я не покупал, мне ее дали почитать (это не играет особой роли, но все-таки важно для моего рейтинга книг, об этом я как-нибудь расскажу, в следующей заметке). Я только-только начал «Уилта» Тома Шарпа. Как раз ехал в метро, читал и просто еле сдерживал ржачь. Не улыбку, не смех — ржачь! И встретил знакомую.

Географ глобус пропил, Алексей Иванов

И первым делом она мне: — Чего ржешь?! — Видимо, не могла не спросить. Я ей в двух словах рассказал про Уилта, младшего преподавателя второй категории гуманитарного отделения какого-то английского ПТУ — в общем, он ведет уроки, типа, эстетики в группах газовщиком, штукатуров, водопроводчиков, мясников… Я самое начало рассказал, я только начал читать.

А знакомая на это говорит:

— Вот, тогда тебе должна эта книжка понравиться, только обязательно с возвратом.

И вручает «Географ глобус пропил» Алексея Иванова.

«Уилта» я отложил, взялся за «Географа» (отдавать же).

Я давно хотел почитать Алексея Иванова. Многие советовали. В «Школе злословия» его как-то терзали. Вернее, там к нему вполне благосклонно отнеслись, но он весь такой был закрытый, зажатый, как боксер в глухой защите. Похоже, доставалось ему за труды свои. Доставалось и доставали. По делу и не по делу. Похоже, чаще от балды.

Ладно.
Что сказать?

Книгу я прочитал с огромным удовольствием. Книга открытая, веселая, забавная, честная настолько, я бы сказал — ни грамма фальши. Год 94 что ли? Перестройка. Разруха. Главный герой, Служкин Виктор Сергеевич, после окончания Биофака Уральского университета от безденежья идет работать в школу учителем географии. Там, правда, не совсем понятно, сколько ему лет, возможно, он не сразу после университета в школу пошел, помыкался какое-то время.

Здесь еще есть один моментик, как будто не важный, но на самом деле системообразующий. Завуч Роза Борисовна на протяжении всей книги попрекает Служкина отсутствием педагогического образования, при любом случае педалирует тот факт, что закончил Служкин не пединститут, а университет. И эта непедагогичность героя очень важна для понимания сложившейся ситуации — вполне логично, что у молодого, неглупого биолога на уроках дети стоят на ушах. Ведь он не педагог. Это ложные посылы, но само поведение Розы Борисовны настолько характерно, настолько повсеместно встречается, оно сродни — «я университетов не кончал, я — практик» или «вы нихрена не понимаете, дизайнеры-маркетологи, вы с клиентом общались? а я продаю, и я лучше всех все знаю (причем, и с клиентом общались, и продавали, но это все риторика)». Знакомо? Лично я сталкиваюсь с таким по двадцать раз на день.

Алексей Иванов сам закончил Уральский Университет, факультет истории искусств, и, я думаю, он прекрасно знает, что в дипломе у Служкина написано «биолог-преподаватель». Т.е. Служкин не только спокойно может работать учителем в школе, он может преподавать и самой Розе Борисовне, если уж на то пошло.

Это все ерунда.

Просто дело не в том, что у Служкина нет педагогического образования и поэтому у него ничего в школе не клеится. Дело в том, что Служкин старше своих учеников всего ничего. Он сам еще пацан и балбес.

А балбес он занятный. Это что-то вроде шукшинского мужика, только на другой лад — молодой городской парень, беспробудно одинокий и потерявшийся в жизни.

Несколько цитат, так сказать, к портрету героя.

Что интересно, Служкин никогда не отвечает напрямую, хотя собственно и опосредованного диалога нет. Он почти всегда отвечает прибаутками.

— Чего в нем найти можно? — Надя презрительно сморщилась.
— Как «чего»? Квартира, машина и хрен в поларшина…

— Стихи вы какие-то, кажется, ученикам читали, да?
— Жег глаголом, да назвали балаболом, — согласился Служкин.
— В самокритичности вам не откажешь.
— Посмеяться над собой — значит лишить этой возможности других, — назидательно изрек Служкин. — Это не я сказал, а другой великий поэт.

— Если бы я знала, какой ты, ни за что бы замуж не вышла!..
— А какой я? — спокойно поинтересовался Служкин.
— Слова от тебя человеческого не дождешься, одни шутки!..
— Без шутки жить жутко.

Друг Служкина Будкин (живет в соседнем подъезде) постоянно околачивается у них в квартире. Жену Служкина Надю и сам Служкин уже достал, а тут еще Будкин искал в шкафу рубашку и случайно вытянул надин лифчик. Надя разоралась, прогнала Будкина. Некоторое время спустя «в прихожей заверещал звонок»:

Жестом факира Будкин извлек из-за пазухи пузатую бомбу дорогого вина.
— Это, Надюша, в качестве моего «пардон», — заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.
— О нем поминки, и он с четвертинкой… — сказал Служкин. — Не злись на него, Надя. Если хочешь, он тебе свои трусы покажет, и будете квиты… Это ведь твое любимое вино?
— Сообразил чем подкупить, да? — агрессивно спросила Надя.
— Смышлен и дурак, коли видит кулак, — пояснил Служкин…

Ну, правда же, хорошо написано, смешно и забавно.
Потрясающая точность, острый авторский взгляд. Например:

Слева от входа громоздилась теплица — ржавае скелетообразное сооружение без единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели в небо, будто школа посылала кому-то молитву об избавлении от крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали в теплицу носилки с мусором.

Школьная теплица — это не там, где тепло и где должны расти какие-то овощи. Школьная теплица — вещь условная, как и многое в школе. Это не теплица, а знак теплицы. Даже в этой коротенькой цитате видно, как мастерски работает автор со словом. Теплица упоминается два раза. Первый раз, как нечто удивительное, ржавый скелет без стекол. Второй раз, как само собой разумеющееся. Это не та теплица, в которой надо вырастить огурец. Это теплица-тень не стене идеального, квинтэссенция всех теплиц мира.

Автор вообще не скупится на краски.

У могучего «КрАЗа» длинная, хищная, волчья морда, словно кровью, заляпанная пятнами грунтовки.
———
Щебневая дорога прет напрямик по увалам.
———
Из какой-нибудь канавы изредка изгибом высовывается брошенная покрышка.
———
Лужи крыльями размахиваются по дороге…

Но эта антропоморфизация всего подряд, что под руку подвернется — луж, покрышек, туч, утесов — загоняет автора в ловушку.

Пока этих ныряний и дыханий того, что, вообще-то, не ныряет и не дышит, немного — хорошо. Даже прекрасно. Но мера здесь предельно тонка.

Вот здесь хорошо, но уже на грани:

Плывем. Начинается дождь. Сплошная рябь слепотой затягивает реку. Дальние концы плесов как в тумане. Мутное, неровное небо шевелится над скалами.

А вот здесь просто невыносимо:

Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака нестройно тащатся над тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, куда падает солнечный свет, лес зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие в лесах утесы. Приземистые, крепко сбитые каменные глыбы изредка выламываются из чащи к реке, как звери на водопой. Вода несет нас, бегут мимо берега, и линия, разделяющая небо и землю, то неровно дрожит на остриях елей, то полого вздымается и опускается мягкими волнами гор — словно спокойное дыхание земли.

Постепенно темнеет. Еловые штыка, вырастая, загораживают солнце. Последние отсветы, как перелетные птицы, утягиваются за теплом. Мрачно зажигается ночная гладь. Бледные утесы походят на айсберги. Дикая, голая луна зависает в зените. Ее зеленый огонь фантастически очерчивает контуры плывущих облачных разводов, и прямо над нами шевелится уродливый, светящийся, кривой узор. Стужа поднимается от воды, омертвляя душу.

Очень красивая картина. Но прежде, чем она развернется перед взором читателя, тот должен перечитать это раз пять, чтоб просто понять — о чем же тут автор пишет, куда растут еловые штыки, кстати, вообще что это такое, куда бредут утесы, белея в огненно-синих промоинах куда-то текущего неба.

Какое-то махровое украшательство. Которое, кстати, сродни безудержной атрибуции диалогов.
См. стр. 16-17

«… — галантно сказал. — …»
«… — мрачно ответила. — …»
«… — сказал. — …»
«… — поинтересовался. — …»
«… — подтвердил. — …»
«… — спросила. — …»
«… — распорядилась. — …»
«… — сказал. — …»
«… — ободрила. — …»
«… — ласково добавил. — …»
«… — неохотно сдалась. — …»

Прямая речь в диалогах — отлично, атрибуция — кол с минусом. Спасает то, что часто никакой атрибуции просто нет (и правильно!).

И тут же следом читаем великолепнейшие строки, просто песня:

Отсюда, с Хромого камня, все кажется микроскопическим, таким ничтожным… Но я знаю, как сейчас вокруг отцов до неба вздыбятся валы и рев порога, хрип пены будут рвать перепонки.
Душа моя — ледяной истукан.
И вот катамаран, как трактор в борозду, грузно сваливается рылом в первый каскад. И его начинает месить и швырять, лупить волнами, душить пеной, контузить литыми водяными зарядами, хлестать струями. Он дергается, как лошадь под плетью. То, как ракеты, взлетают носы гондол, и ноги Бормана с Овечкиным болтаются в воздухе. То взбрыкивает корма, и Градусов с Чебыкиным валятся на спины, отгибаясь. То погружается левый борт, и я вижу весь катамаран в плоскости — маленький решетчатый прямоугольничек с семью человечками. То ухает правый борт, и левый задирается, обтекая пеной, как слюной истекает пасть бешеного пса. Вода катится поверх каркаса, завихряясь вокруг седоков кушаками струй. Я вижу, как судно ударяется боком о камень так, что все дружно качаются в одну сторону. [ … ] Я вижу, как отцы падают в «бочку», бьются в ней, выкарабкиваясь наружу из водоворота, точно веслами выкапывают себя из-под снежной лавины.
Мы с Машей неподвижно стоим на вершине Хромого камня и молча смотрим. Душа моя ледяная. А отцы в это время берут порог.

Я, конечно, придираюсь. Автор — чудо. Просто вдвойне обидно, когда в отличнейшей книге вдруг нелепые «галантно сказал, мрачно ответила, поинтересовался, подтвердил, спросила, распорядилась…»

Герой Алексея Иванова валяет дурака, напивается, орет на своих учеников-баранов, с ними же дружит, ведет их в поход на катамаране, не ладит с женой, водит дочку в садик, влюбляется в девятиклассницу… В общем, по сути, ведет себя крайне безобразно. Но книга читается на одном дыхании, и о характере героя не особо задумываешься, герой настолько искренен, что ты сам в него влюбляешься вместе с 9 «а», «б» и… (каким там?) «ц»?

Отдельно стилистически выделена часть с походом. И особенно важен для понимания характера героя вставной рассказик о двух днях Служкина-школьника. Дни, когда объявили о смерти Брежнева. Мне кажется именно это — смерть Брежнева — переломный момент в жизни героя. Переходный возраст, период становления личности, все дела. Все всерьез! Был бы он старше на пару лет — да, наплевать. Младше — не особо вникал бы. А так, все крайне серьезно. Брежнев — гарант мира во всем мире. Он умер, значит вот-вот, не сегодня-завтра война, американцы атомную бомбу скинут. И Служкин, Булкин (он его друг еще со школы), завуч Чекушка и пр. и пр. живут два дня в ожидании бомбы на свою голову. Но ничего не происходит. Мир не рухнул. Жизнь продолжается. И гарант Брежнев оказывается сказкой про Деда Мороза.

А на самом деле мир рухнул.

Книгу я прочитал с удовольствием. Но советовать вам ее я не могу. Попадется — прочтите, хотите — купите. Книга настолько пронзительна, что читатель перед ней беззащитен. Читает он веселую книгу про школьного учителя, балбеса Служкина, и сам не замечает, как мир вокруг заполняет беспросветная безысходность.

Книги автора:

Алексей Иванов
Золото бунта

Алексей Иванов
Ёбург

Алексей Иванов
Летоисчисление от Иоанна

Алексей Иванов
Хребет России

Алексей Иванов
Горнозаводская цивилизация

Алексей Иванов
Общага-на-Крови

Алексей Иванов
Географ глобус пропил

Алексей Иванов
Сердце Пармы

Алексей Иванов
Блуда и МУДО

Алексей Иванов
Ненастье

Отметить: А кому глобус занедорого? («Географ глобус пропил», Алексей Иванов)

Материалы по теме:

путь Меча илИ затяжное ХарАкири именИ аЛьфреда нобеля Южная ночь — в отсутствии хотя бы малейшего намека на ветер — настоящий кошмар… собаки, бессмысленно лающие на все подряд, даже на свои тени
Библиотека Московского метрополитена («Необычайный крестовый поход влюбленного кастрата», Фердинандо Аррабаль) «Необычайный крестовый поход влюбленного кастрата, Или как лилия в шипах», Фердинандо Аррабаль М.: Текст, 2003«И в наше-то время, когда даже надувные куклы читают «Камасутру»…«Необычный крестовый…» Аррабеля того самого
РоЗы и анГелЫ УильяМа бЛЕйкА Цвет ночи цвет любви с прикрытыми глазами водопроводный крен сомнительный мотив Позавчерашних но помноженных на праздник тот что всегда с тобой конкретней чашка с тем нездешним эрзац-напитком разглаженным бельем обоими руками подушкой тайных слез и е к л м н глубина дождевых луж измерянная — чем
Комментировать: А кому глобус занедорого? («Географ глобус пропил», Алексей Иванов)