Крестный ход

Крестный ход

Крестный ход
1
– Сыну моему будешь крёстным папой?
Мы сидим пьянствуем на Рыжевском дне рождении. Я пришёл чуть позже, потому немного трезвее.
– Ты ч-чего? – заикается от алкоголя Андрюха, – З-зачем?
– Таньке надо…
– А тебе?

Это долгая история. Обученный долгой историей семейной жизни, особенно по части принятия коллегиальных решений, я выработал собственную концепцию. Её легко изобразить шитейным метром с делениями от одного до ста. Хотя, как утверждают умники, на этом самом «шитейном метре» 150 см. Чего удивляться, учитывая что это самое шитейное дело в основном женское занятие… Скажи спасибо, что не 369. Короче, для умников, можно метр заменить умозрительными процентами. 50% означает нулевую, нейтральную позицию по обсуждаемому вопросу. Соответственно 0% – полное отрицание, 100% – абсолютная поддержка. По поводу крещения у меня было процентов 25. У Таньки все сто с гаком. Складываем, делим на двоих, получаем 62,5% (гак откидывается). Из расчётов следует, что наша совместная ячейка общества большинством голосов уплывает в сторону мракобесного средневековья…

– П-погодь. Не только эт-то… – всё-таки, рано или поздно, а алкоголь всё равно сказывается, – Помнишь, мы договорились, что друг у дружки свидетелями на свадьбах будем? Я у тебя был…

А Никитин у меня нет. У нас с Танькой была одна тётушка шестидесяти лет на двоих. Главным образом потому, что и свадьбы никакой не было, расписались второпях, и всё. Так уж сложились обстоятельства…

– Ну это и будет что-то типа искупления… – продолжаю.

Никитин смотрит ошарашенно. «Искупление», тоже ещё. Потянуло меня на поповскую тематику. И, торопясь, пытаясь упредить издёвку, добавляю:

– А в третьих, вдруг со мной что-то случит-тся? – здорово же я успел. – Так мне будет с-спокойнее…

Андрюха морщится и делает странный жест плечами, как будто ему жмёт свитер. Кажется, несмотря на опоздание, всякими штрафными и разгонными я его всё-таки опередил.

– Я понимаю, что и так будешь. Куда тебе деваться? Но так всё-таки н-надёжнее… Предки-то о чём-то размышляли, к-когда вводили этот ин-нститут, – я поднимаю палец и трясу наставительно им перед Никитинским носом.

– Тебе бы сейчас в клипе сниматься, – говорит он. – В «Позвоните Родителям». Вместо птицы той сумасшедшей…

– Эй, мужики! – кричит Рыжий, – Замучили шептаться! Хватит разминать! Идите к нам водку пить!

– Идём мы, Рыжий, идём, не кричи.

– Я подумаю пока, ладно, Кирюх?

Рыжий, кстати, сто лет назад перед армией надумал венчаться. Нехристю Никитину, как водится, выпало держать над Рыжим хоругвь. Для этого пришлось в срочном порядке креститься. Или чего там ещё держат над головой венчающихся? Типа короны Мономаховой… Митру? «Тяжеленная!!!» – ругался потом Никитин.

Рыжий, придя из армии, благополучно развёлся. Андрюха же, разумеется, остался в лоне единственно правильной церкви. Удачное обстоятельство при выборе крестного папы. Короче, я ничуть не был удивлён, когда через полчаса Никитин, подойдя, буркнул: «Я согласен!», опёрся на моё плечо и начал развивать тему взаимовыручки. Видимо теперь он решительно меня алко-обогнал, под действием тяжёлых раздумий. Впрочем, это-то мы быстро поправили.

2

Звоню к родителям в Подмосковье. Таня с дитём там на каникулах летних. Солнце, воздух, речка, молоко коровье, то да сё. Папа, оставшийся работать в Москве, разумеется, счастлив больше всех.

– Тань, – говорю, – Никитин спрашивает, нельзя ли не в эти выходные, а в следующие крестины устроить?

– Ну как же, Кирилл, ну как же? Я уже и с крёстной мамой договорилась, и с батюшкой, записались мы уже… – и голос такой обиженно-плаксивый. – Опять всё неизвестно на сколько отложится. И так уже восемь месяцев тянем!

– Уже?!

Да уж, уже. То церковь не находилась подходящая, то времени нет, то ещё что-то, то матерь эта крёстная куда-то смоталась, то Никитин.

– Андрюха! – звоню, – Не выходит у нас с блядками на эти выходные ничего! Нельзя дразнить расстроенную женщину. Особенно жену. Прервёт ещё, не дай бог, своё летнее турне!

– Ладно, не переживай, – бурчит, – Когда процедура-то?

– В воскресенье в 11 нуль нуль.

– Отлично! В пятницу меня не ищи. В субботу с утра будь дома. Я тебя сам найду.

3

Суббота, утро, 12 часов. Валяюсь, жду звонка Никитина. Звонит, наконец.

– Задержался маленько. Жди, через час буду!

– Где будешь? Зачем будешь?

– У тебя, кретин, буду.

– И что потом? Вместе потом будем к тебе заезжать?

– Я с вещами буду. Всё, жди давай!

Ладно, встаю потихонечку, готовлю завтрак. Приехал.

– Будешь? – спрашиваю.

– Только чай. А это что, ветчина? Ветчину тоже буду.

– Выкладывай, – говорю, – Чего надумал?

– У Гукера день рожденья. В лесу. А рядом слёт КСП-шный. Будут все наши, универские. И ещё масса народу.

Я смотрю потрясённо.

– Манго-Манго будет, – говорит Никитин, жуя ветчину в пол, – Ну не хочешь, не поедем… Я сам тоже не очень-то хочу.

Да уж, слёт, да уж, день рожденья. Совпаденице, нечего сказать. Специально Гукер, что ли подгадал?

– Он же не в самом КСП-шном лагере стоит, – говорит Андрюха, – А неподалёку. Всегда можно уйти, подойти, – знает, чёрт, что я не любитель колготни.

Слёт это лес, забитый машинами, палатками, бутылками с пивом, водкой и портвейном. Из каждой машины надрывается Визбор, в каждом кусту гитара. Ночью все палатки будут качаться от богатырского храпа и женского ойканья.

– Быстренько заглянем и уедем! Неудобно же не поздравить. А приедем мы сейчас к тебе туда, к Таньке, в четыре часа дня. Нажрёмся же только, нас завтра не поднимут.

– А в лесу мы не нажрёмся?

– Мы монету кинем, кому не пить. Тот и за рулём. А ещё лучше, завтра утречком раненько встанем, и поедем! Часиков в 5.

Впрочем, по моему виду Андрюха начал понимать, что сморозил-таки что-то не то. Прекрасно я знаю, что если мы заведёмся, то не встанем в 5, а ляжем в 5. Даст бог.

– Ну так сегодня уедем! Мне выпить совершенно не хочется! А ты-то пей!

– Спасибо, – говорю, – Не мог раньше предупредить, я бы отменил всё крещение. У меня и собака, за ней потом придётся заезжать.

– Собачку с собой возьмём! Выбегается на природе барбос! Выгуливать не надо будет…

– Неделю… Ладно, пошли.

А что мне оставалось делать? У меня опять было только 25%.

4

КСП – это лес, разделённый надвое оврагом. По размеру оврага по нему могла бы протекать средних размеров речка, Москва или Ока. Однако, протекает только жидкий, хотя и прозрачный ручей, который моя собака переходит вброд.

– Ой, Андрюха! Ой, Кирюха! Ой, собачка…

Акари неласково оглядывается.

– Она не кусается? – с гипертрофированной женственностью осведомляются женщины.

– Никитин, брателло! – обнимает Андрея именниник Гукер. – Мы уж здесь со вчера! Боялись, не приедешь. На, выпей! – и он сует Андрюхе в губы свой пластмассовый стаканчик, безусловно, с водкой.

– Нет-нет, я не буду… пока… – Андрюха смотрит на меня.

Начинается. Я иду по лагерю, ищу какую-нибудь миску или банку. Единственно, кого надо напоить, так это собаку. Грамотно устроен лагерь, профессионально. По краям поляны палатки, машины перегораживают единственный въезд от чужих. В центре волейбольная площадка с настоящей сеткой. В углу костёр из больших поленьев, а рядом натянутый огромный тент, под ним раскинутые скатерти и продукты. Туда первым делом устремляется моя сообразительная собака. Я гоню её, беру пустую пластмассовую тарелочку.

– Вик, где вода? – Вика это жена Гукера, а следовательно и хозяйка.

Сзади продолжается обычный гундёж: «Ну почему ты не выпьешь? Какие дела? Сам знаешь, выпьешь, и все дела назавтра сделаны. Ну, я обижусь!»

– Вон вода во фляге, Кирюш, – фляга это канистра литров на 40. – Ну чего же вы так, а? Да выпейте, и завтра поедете…

– Ты уверена, Вик?

Собака пьёт.

– Что за собака-то? – спрашивает незнакомая девушка.

– Тоза, – говорю, – Тоза-ину.

– Да я не имя спрашиваю, а породу.

– Это и есть порода. «Собака-Тоза» по-японски. А зовут её Акари.

Это ничего, что я здесь не всех знаю. Главное, до боли знакомый уклад. Появилась, впрочем, и новые детали. Теперь, у кого есть, мобильные телефоны складывают все в одно место полюднее, только что не горкой. И все теперь сообща вздрагивают, когда зазвонит. У кого «мобилы» нет, почтительно просят попользоваться. А ещё появились дети. Ну и собаки тоже…

– Ну чего, монету кидаем? – это подошёл Никитин с пустым стаканчиком.

– Ты знаешь, я действительно не хочу пока. Не знаю почему. Ты пей уж тогда.

– Ну и я не хочу пока. Пойдём на КСП хоть посмотрим? – за ним уже выводок взволнованных девушек.

И мы пошли лесом на другой берег овражьего ручья. За девицами ещё увязался проводник, без которого, по его словам, «ничего на КСП не клеилось». Идём лесом, хорошо. Собака носится, спустилась вниз, поднялась, озирается. Девушки щебечут.

– Как тебе? – кивает Никитин.

– Да так себе, – говорю. – Хотя вот эта светленькая ничего…

– Ага, – Никитин кивает одобрительно, у нас на женщин симметричный вкус, – Я, впрочем, заметил, к ней уже целый хвост мужиков выстроился…

– Ты знаешь, оказывается, что одной из неприятных сторон взросления является то, что наши женщины не становятся моложе…

– Эт-точно, – вздыхает Никитин. И догоняет светленькую.

После того, как наш «необходимый» провожатый дважды заблудился, мы с девицами на него плюнули и пошли, руководствуясь курчавым хвостом Акари. Уже перед самыми машинами я перехватил её и пристегнул повод. Иначе передавили бы мы там, в силу врождённой тозовой склонности, всех фланирующих и гавкающих маленьких барбосиков.

– Здорово, Никитин! – это окликают сидящие кружком на корточках, по-индейски, какие-то мужички лесные, – Выпей с нами!

– Здорово, Риф!

Ого, Риф? Я беру собаку покороче и подхожу поближе. Давненько мы не виделись. Лет десять. Впрочем, никогда особенно и не общались, но всё-таки.

– Ты чего это такой седой?

Риф улыбается, не вставая с корточек. Не, Риф, мы пить не будем, мы потом. Не, Риф, мы пойдём, прекрати опять всех организовывать.

– Ты знаешь, что он здесь самый главный бугор? – спрашивает, когда мы отошли, Андрюха, – Он здесь всем заворачивает.

Хорошо Риф заворачивает, круто. Проходим мы всё, видим: план-схема акватории, расписание развлечений, выделенные места стоянок, качели для детей, сцена с аппаратом, даже белесо-синюшные, как курячьи ноги, прозрачные на вольном ветру Манги-Манги. Ничего не упустил Риф.

– Нет, конечно. Откуда? Впрочем, я не удивлён.

Красавица жена этого бугра, Инка, сидит сейчас у нашего, у Гукеровского, костра. С другим новым мужем. Да и до него были другие… Первым, разумеется, Петро.

– Никитин, здорово!

Впереди симпатичный бородач со спящим ребёнком на руках. Я его точно хорошо знаю, но кто это такой не помню. На всякий случай делаю улыбку побольше, жму крепко руку.

– Здорово, борода! Чьё это ты хозяйство тащишь?

– Своё, – говорит борода довольно, – Младшенький…

Рядом блёклая женщина с непомерным, куда выше головы рюкзаком. Сверху на нём ещё пустой специальный стульчик, в нём, вероятно, и заснул «младшенький». Вид у женщины такой боевой, так оживлённо она орёт: «Андрюха, пойдём выпьем!», так по-свойски пренебрежительно держится по отношению к своему грузу, что я даже отхожу, не здороваясь.

– Кто это был, Андрюх?

– Да Флёров! Не узнал?

– Ух-ты, и точно. Не узнал… Вижу рожа знакомая, а не узнал.

И мы пролезаем под шлагбаумом (ай да Риф!), идём проторенной лесной дорогою по направлению к самому главному проистеканию. Лес гудит.

– Никитин! Никитин! – к нам бегут две какие-то перезревшие блёклые женщины. Я в сердцах сплёвываю и ухожу вперёд. Только сзади слышу, – Ты к нам вечером зайдёшь? Мы вон там стоим!

Никитин, впрочем, меня быстро нагоняет. И мы выходим на поляну. Чуть качелями из бревна не убило. Народу тьма, аж собака щурится. И всё в основном женщины. Прохаживаются, на брёвнышках накрашенные сидят (в лесу!!!), какие-то молоденькие в шлемах и обвязках толпятся у какого-то столба.

– Чего это они? – спрашиваю.

– Не видел ни разу? Это «верёвочные курсы». Пойдём посмотрим.

Подходим. Как раз какая-то из девиц карабкается по дереву. От неё вверх уходит страховочная верёвка, другой конец которой через систему блоков подаётся вниз к морщинистому и чрезвычайно деятельному мужичку.

– Справа на перекладину! – орёт. – Теперь слева! А теперь перелезай на столб!

– Узнаёшь? – спрашивает Никитин.

– Неа. Кто-это?

– Флёров-старший. Папа.

– Трогательное единение поколений, – говорю.

Девица тем временем перебралась на вкопанный рядом с деревом кажущийся отполированным пятиметровый столб. И стоит там некрасиво, уцепившись руками и ногами за макушку. Столб заметно раскачивается.

– Отпускай руки! – кричит рубаха-папа Флёров. – Выпрямляйся! Лицом на север! Это значит, спиной ко мне! Молодчинка! Разведи руки!

– Лучше бы ноги… – говорит Никитин задумчиво.

Девица стоит на столбе, и столб под ней заметно вибрирует. Она то выпрямляется, то заново пытается присесть. Во рту появляется противный привкус страха. Наконец, она справляется с собой, выпрямляется тростиночкой, разводит крестом руки.

– Хорошо! – кричит папа. – Теперь закидывай голову назад! Хорошо! Теперь тело назад! Хорошо! Ещё назад!

Девица как в забытьи откидывается, как на диванную подушку. Вот она проходит точку невозвращения, вот она пытается присесть, чтобы ухватиться за столб. Но поздно. Она летит с пятиметровой высоты спиной вниз, издавая противный визг.

– Иииии! – вторят ей дожидающие своей очереди следующие.

– Иииии-ап!

За полтора метра от земли папа упирается в верёвку, страхует, девица замедляет ход. Вот она уже висит, как сосиска, в полуметре над землёй, что-то восторженно попискивая товаркам. В принципе её можно было начать тормозить и при самом слёте со столба, но сука-папа дело своё выучил туго и каждой младой особе за свои деньги готов предоставить максимум возможности промочить штаны.

– Слушай, Никитин, – говорю, – А другой страховки у них нету?

– Неа. А зачем?

– Ну, в принципе эта верёвка и не страховка никакая. Это рабочая верёвка.

– В принципе, да. А ты бы, как считаешь, смог?

– Смотря что, – говорю. – Свалиться смог бы. Влезть – навряд ли.

– Да, после парашюта это какой-то полной хернёй кажется… Петро бы сюда…

– Чего?

– Петро, говорю, сюда бы. Он бы…, он бы… – Андрюха что-то пыжится, он явно ещё не придумал продолжение, каким бы это хитрым способом героический Петруха облажал бы и эту дуру, и папу, и столб с деревом…

– Он бы и без верёвки сиганул? – прихожу я другу на помощь.

– Типа того… – соглашается Андрюха.

Мы бредём дальше. Акари на коротком поводке дёргается, поскуливает, просится погрызть какую-нибудь мелкую барбосину.

– Да отпусти ты псину, пускай побегает! – предлагает Никитин.

– Точно, – говорю. – Здесь тогда станет существенно повеселее… Акари, рядом!

Мы доходим, вероятно, до самой центральной точки предстоящего празднества, становимся за сценой, оглядываемся. Похоже, нам как и всем остальным совершенно нечем заняться. Гости уже все собрались, а бала всё нет. Группками по поляне в разные стороны ходят девицы. Бегают дети. Зато в углу уверенно работают сувенирный магазин, портвейно-водочная палатка, а также не очень понятная «Корчма».

– Зайдём? – Андрюха проследил направление моего взгляда.

– Ага, спросим алкогольную лицензию на право торговли… Или кассовый аппарат поищем… Как думаешь, много они за три дня поднимут?

– Много. Достаточно.

– Её бы надо было не «Корчмой» назвать, а «Корчмой у Рифа», – сплёвываю я. Или просто «На Рифах», на худой конец…

– У Рифа, надо полагать, конец толстый. Подождёшь? Я отойду.

Он пошёл куда-то в сторону, к какому-то со шнурком на голове парню, в какую-то гомонящую компанию в восьмёрке, а я сел рядом с Акари на землю и просто начал смотреть и ждать. И думать, чем бы я сейчас мог приятным заниматься, не окажись я в этом переполненном идиотами лесу. Долго думал, минут пятнадцать. Наконец, явился Никитин.

– Ну как тебе?

– Большое поле для мизантропии, – говорю. – Вернее, большая поляна.

– «Мизантропия» это что-то типа онанизма?

– Угу. Типа того. Садо-мазо-онанизм. С извращениями…

– Ну что, пойдём назад, к костру?

– Ага.

– Тут так просто нельзя. Тут надо стакан сразу засандалить и…

– По всем этим тёткам начать шароёбиться! Понимаю… Ну ты и засандаль.

– Да ладно. Лучше ты давай.

– Нет, я не буду точно. Я пока сидел, понял почему мне ТОЧНО нельзя здесь пить.

– Ну и почему? – Никитин посмотрел насторожённо.

– Потому что, стоит мне выпить, и я теряю контроль над ситуацией. Ты якобы случайно хлопнешь рюмку – и мы здесь до утра.

Кажется, я попал в десятку. Даже в одиннадцатисятку. Как в захолустном тире Никитин-мишень звякнул и перевернулся. А ещё вытянулось лицо и сузились глаза.

– Ладно, вставай давай, пошли.

– Да не дуйся ты, Андрюх. Ты же знаешь, я бы сам. Но крещение, крещение пропустим.

– Я не дуюсь. Пошли.

И мы пошли, разделённые собакой. И, разумеется, встретили Длина. Вернее сначала увидели. Или даже за-видели.

То есть так. Идём мы себе молча, проходим за сценой, по поляне, мимо качелей и «верёвочных курсов» с очередной жертвой на верёвочке, и бац, на пригорке, – золото-медовое накаченное тело римского атлета с римской же курчавой, коротко стриженой головой и в самых наимельчайших, наиобтягивающих плавочках, которые можно найти в мужском магазине. Пловец такой, единственный на всю поляну.

– Здорово, Никитин! – заорал он издали. – Ты чего, всё ещё трезвый? – это уже вблизи. – Нука пойдём!

– Здорово, Длин, – говорю.

– Ааа, привет!

Когда-то сто лет назад, когда мы встретились после очередного Рифовского похода, Длин меня схватил и подбросил под потолок. Хорошо хоть поймал.

– Да не, Длин, мы уезжаем сегодня!

– Да ты что, Андрюх?

– Дела…

– Какие дела? – Длин улыбается, блестя боковыми золотыми коронками. Никак ему не верится, что можно вечером уехать. – Я уже с утра того! В Рузе девятьсот отдал! С Синим вчера затеяли коньяк пить, сегодня закончили. Как раз пора было сюда ехать.

Девятьсот отдал? – осведомляется Никитин, пробует слово как на вкус. – Цифра какая-то неровная.

– Ага, причём за ремень тормознули. Они там в Рузе этой все с ремнями ездят что ли?

– Когда пьяные, то да…

– Тормознули, а я как в кино американском вылезти из машины боюсь. Окошко открутил. Мент наклоняется и спрашивает: «За ремень на месте будем платить, или в сберкассу поедем?»

– А ты?

– А я и ничего сказать не успел, он только воздуха нашего в машине хлебнул, аж закусить ему дать захотелось. Разулыбался и голосом Верещагина так ласково говорит: «Выходи!»

– И?

– Ну и вышел…

Короче, дело по Длиновскому рассказу происходило примерно так. Посадили Длина в машину ментовскую, говорят сейчас, мол, протокол напишем и на экспертизу поедем.

– Лейтенант! – сказал отслуживший Длин, – Не надо протокола! Пятьсот!

– Как это не надо? – удивился лейтенант, – Вы где живёте, в Москве?

– Лейтенант, шестьсот! – в Длине определённо прорезалась военная косточка.

– Ну куда я Вас такого могу за рулём отпустить? – попытался воззвать к затуманенному Длиновскому разуму лейтенант.

– Я товарища посажу, Лейтенант!

– А он что, лучше?

– Хуже! – отрапортовал Длин. – Семьсот!

– А где вы работаете? – поинтересовался Лейтенант. Длин оказался последовательным:

– Восемьсот!

– Ну что вы о нас, о ГАИ, подумаете? – попытался всё-таки уклониться лейтенант.

– Самое хорошее, Лейтенант! И сам подумаю, и ему накажу! – Длин указал рукой на Синего, – Вот он проснётся, и я ему накажу! Возьмите девятьсот, Лейтенант, и мы поехали…

– Ремнём хоть не забудьте пристегнуться…

– Главное он нас до выезда из этой самой Рузы проводил! – восхищённо закончил Длин. А Синий до сих пор ещё в машине спит, не знает ничего…

Пока Длин рассказывал, к нам ещё подходили люди послушать, знакомые и незнакомые, даже Манги-Манги подтянулись, протягивали бутылки. Длин отхлёбывал, мы с Никитиным, как заговорённые, нет.

– Триппер лечите? – участливо спрашивали нас.

– Да брось ты, Никитин! – громыхал Длин, непрерывно поигрывая и поглядывая на бицепсы. – Тут такое будет, джигитовка! Короче, был я в этом году на Грушинском фестивале, закорешился там с клёвыми такими ребятами! Свёл их с этими… – Длин, внезапно затуманившись, кивнул в сторону «Корчмы». Первые настоящие деньги он когда-то заработал в очередном Рифовском проекте. Теперь Риф для него «эти»… – Короче, лошади в низине стоят! Проскачут здесь прямо! Там и девицы есть!

Мы протолкались сквозь толпу, пожимая всем руки. Я спиной чувствовал недоумённые взгляды.

– Что-то и мне оставаться расхотелось, – буркнул Андрей по дороге.

– Угу, – говорю. – Лошади какие-то… Скачущие девицы…

– Совсем свихнулся народ.

– В волейбол бы я с удовольствием поиграл и считал бы программу выполненной.

– Волейбол это мысль, – сказал Андрей.

Дальше он шёл молча, а в лагере, когда делились на команды, деловито зашёл на противоположную от меня половину площадки.

5

– Принимай, принимай! Пас, пас, на третьего играем, на Серёгу!

Странный это был матч. Странно было то, что все побросали свои дела и только следили за игрой. Тем более странно, что на обе команды было два с половиной нормальных игрока. Странно, что более слабые игроки советовались с более сильными, странно, что более сильные старались сдерживаться. Странно, что не носилось над площадкой обычное при таких полу-шуточных, но на счёт играх «мазила!», «куда целишь?!» и универсальное «сам козёл!»

В кустах уже клубилась темнота, но мы не собирались расходиться. Мы уже обдумывали, что если не успеем, как будем разворачивать машины, чтоб осветить площадку.

Счёт был 2:2 по играм. Мы играли последнюю и всё решающую партию. Зрители болели за своих и считали хором. 8:7, аут, переход подачи, 7:8, 8:8, 9:8, 10:8, 11:8, во даёт Серёга, 12:8, аут, сглазили, переход подачи. У нас даже был судья.

Счёт 14:10 в нашу, это решающий розыгрыш, и я на подаче. Если мы сейчас выиграем, то всё, победа наша. Но надо подать… Лучше – посложнее. Чтоб выиграть сразу… Сразу… Мяч, срезавшись, улетает в кусты. Переход подачи. Наши, мои, молчат. Согнувши спины, готовятся принимать.

– Спасибо, Кирюх! – орут с той стороны. – Выручил!

Наши молчат.

10:14, 11:14, 12:14

Это из-за меня, я не подал. Переход. 14:12, слава богу, не я подаю. Подали, закрывай, снова переход. Чёрт!

Среди нас играют два бывших друга, один из которых сожрал компанию другого и выгнал его на улицу. Среди нас играют любовница и жена. Начальник, которого по дружбе двое взяли к себе в помощники, а он всех подсидел. Ловленные по постелям любовники. И все, как мы с Никитиным, разделены сеткой.

Счёт 14:12, и опять мне подавать.

Инка, бывшая жена Рифа, повернулась, улыбнулась через плечо: «Не дрейфь!» Спасибо Инка, душа человек, я знаю, что ты меня понимаешь. Ты тоже не можешь от волнения четвёртую подачу подать.

Ин, а если со стороны взглянуть, то ведь покажется, что мы тут просто в волейбол гоняем? В кругу друзей у костерка… А у этого костерка у каждого уже найдётся по одному, по парочке тех, которым уже руку при встрече не сунешь, не обнимешь, не стукнешь по спине приветственно. Как же так вышло, Ин? Ведь каких-то десять лет назад были мы все студентами, не было у нас ни детей, ни собак, ни телефонов. В лес к костру мы добирались на электричке. Но и врагов у нас не было. И если мы и ругались когда, из за вас же, из за блядей особенно, то бились в кустах просто не сходя с места. До синяков, до крови. А потом всё равно пили и пели обнявшись.

А со стороны кажется, что мы в волейбол гоняем…

Мы выиграли, кстати.

6

Мы грузимся с Никитиным, я уже Акари загнал в машину.

– Съешь плова.

– Да не хочу я.

– Зря. Он вкусный. Ну выпей, я всё равно уже собрал всё.

– Да не буду. Выпей сам.

– Чего уж теперь? – Никитин с грустью смотрит на светленькую.

Две девушки щебечут рядом, мужички предпринимают последние попытки нас задержать. Я пошёл прощаться, не могу больше «завтра поедете!» слышать. Нагнулся сзади над сидящей на бревне Инкой, чмокнул в щёку.

– Может останетесь, Кир?

– Не можем мы… Это же Никитин по благородству не говорит, куда мы едем. Мы завтра моего ребёнка крестим.

– Дааа? Как здорово! – радуется Инка.

– Ага. Никитин – крестный папа. Представляешь, что бы было, если б он это здесь рассказал?

– Что?

– Да из пяти тысяч присутствующих здесь женщин, четыре бы тыщи точно пришли меня растерзать!

Инка смеётся, кладёт мне руку на плечо, притягивает голову, целует.

– Не бойся, я бы тебя защитила…

Всю дорогу, редкий случай, мы с Никитиным ехали молча.

7

– Вставай, Кирилл! Пора уже! – тормошит меня жена, но, увидев, что так бесполезно, ссаживает на меня моего полуторогодовалого сына. Это работает лучше. – В чём ты в церковь-то поедешь?

– Как в чём? В чём приехал, в том и поеду.

– В шортах нельзя…

– Почему это? Чем это вид моих голых ног оскорбляет православие?

– Ну Кирилл, ну пожалуйста…

– Всё равно штанов я с собой не взял.

– Тут где-то папы твоего штаны были, – она уходит и возвращается с какой-то синей парой. – Одень это.

– Странная у нас религия, – говорю, – в новых шортах нельзя, в старых папиных трениках пожалуйста…

Опережая стенания и жалобы, подворачиваю штаны, затягиваю верёвочку до приемлемой нормы, и я готов.

– Где Никитин-то?

– В машине.

– А мама крёстная?

– Там же.

– Отлично. Мы даже не опаздываем.

Отметить: Крестный ход

Материалы по теме:

Стоит городок — Re: Цивилизация Опять же выходные. На выходные я умотал с приятелем загород, к его жене. Жена с дитём, пока лето, живёт «на даче» — 100 км. от Москвы. Под Серпуховом, если быть точнее. Купили мы пожрать, пива купили, водки… Подарков всяких тоже купили «деревенским» жителям.
Бери «Шинель»! Искусство, по свидетельству очевидцев и участников событий, зародилось в первобытном строе. Одни перцы били мамонтов, другие типы развлекали бьющих мамонтов, чтобы бьющие мамонтов не били других за немощь или не способность пойти на охоту. Чтобы дали кусочек мамонтятины.
Несостоявшееся чувство Таких историй у меня были десятки — но эта отчего-то запомнилась… Я ехал на трамвае…
Комментировать: Крестный ход