Любовь… Любовь… Невыдуманные истории

Любовь… Любовь… Невыдуманные истории

Любовь… Любовь… Невыдуманные истории
Это взрослым кажется, что если дети маленькие — у них и чувства маленькие… А ведь чувства не зависят от возраста, роста и других физиологических параметров…

Первой моей любовью была Оля Мединцова в детском саду…

Правда, это не значит, что я ее любил одну — я еще любил девочку Любу из старшей группы, но Олю я любил 2 года, а Любу — всего два дня…

* * *
В детском саду делали какой-то срочный ремонт… И потому старшую группу перевели спать к нам, в среднюю… Любина раскладушка стояла рядом с моей.

— Не могу уснуть… — сказала она. — Подушка жесткая…

Я ей протянул свою подушку… Она мило улыбнулась… И я понял, что я в нее влюбился…

Жутко болело ухо, просто до крика…

Мама, зная мои симулянтские наклонности, на следующий день меня в детский сад, все же, отправила, но у меня уже начался жар, так что залег я после того дома на месяц, если не больше… Больше я Любу и не видел… Ну, так, издалека — как может видеть мальчик из средней группы девочку из старшей…

* * *
Центр Москвы тогда расселялся по окраинам — хрущобы обещали всех избавить от коммуналок… Родителям Оли Мединцовой дали квартиру и они уехали, переведя Олю в другой детский садик…

Было нам тогда с ней года по четыре…

* * *
Казалось, бы — и все… Ну, а чего еще? Да, я помнил, как ее зовут долгие годы — даже до сих пор, но вот, какая она была… Острые коленки, худая, вертлявая…

* * *
Прошло 23 года… 1983 год… Жена со мной развелась, а потому меня мотало по всей Москве в лучших есенинских традициях: где морду кому побью, где пересплю с кем…

Позвонила мне вдруг мама и сказала:

— Алешенька… Конечно, ты пьешь и куришь натощак… Но ведь в тебе осталась тяга к искусству?

Я сразу не сообразил про тягу…

— Ну, мама… Учусь я нормально во ВГИКе, так что тяга — всегда во мне… Вроде бы…

Сказал — и сам задумался: маме я всегда пытался не врать…

— Мы тут с Ниной билеты вам с Олечкой достали… В Большой… Сходи непременно…

* * *
У меня это от мамы… Я могу час молчать и о чем-то думать. А потом что-то сказать — ну, как логическое завершение моих мыслей… И при этом я уверен, что в течение часа я не молчал, а говорил… У мамы было точно так же…

* * *
— Мам. Какие билеты, какая Нина и какая еще Олечка? Олька от меня сама ушла и дел я с ней больше не имею…

— Ой, ты ничего не понял…Я не про твою Олю — а про Олю Меденцову….

— Что?

— Ты разве забыл, что Нина, ее мама — моя приятельница? Ну, вот… Мы с ней случайно встретились, разговорились… Олечка недавно тоже развелась. Мы и решили — может, вам в театр сходить?

— В Большой? — машинально спросил я.

— Конечно, тебе ж балет раньше нравился… Ну, не хочешь в Большой — я тебе билеты в Малый куплю, а в Большой мы с Ниной сами сходим…

— Херня какая-то… — проворчал я…

— Алеша, я тебя много уже раз просила не ругаться при мне матом…

— Херня — это не мат. Это литературное слово. Так считал Бодуэн де Кортунэ… Вот у него…

— Не знаю, что у него, но это матерное слово, а не литературное — и если оно встречается в литературе, то и сама такая литература — матерная… Так что, ты пойдешь с Олечкой в театр?

Я подумал и ответил:

— Пойду. Где, когда и во сколько? Ты ей скажи, что у меня борода — она меня так и узнает…

* * *
На Площади революции, в метро, наверху — мы и встретились… Ну, я узнал сразу… И я даже похвалил себя за то, что в детстве у меня был отменный вкус — Оля выросла в очень интересную женщину… Высокая стройная блондинка с голубыми глазами… А вот коленки так и остались острыми… Что тоже плюс.

Когда мне неловко или я не знаю, что сказать, я начинаю хамить.

— Ну, привет. Приехала на случку?

— Не я одна, — улыбнулась она.

После этого обмена фразами стало как-то легко и спокойно…

Она посмотрела на меня оценивающе.

— А у меня был хороший вкус в детстве…

— Да у меня была губа не дура…

Мы засмеялись… И, не сговариваясь, двинулись к выходу…

У выхода закурили.

— А ты точно в театр хочешь? — спросила она.

— Хм… Тебе это моя мама сказала? А она тебе не сказала мимоходом, что я девственник?

Опять посмеялись.

— Есть план? — спросила она.

— Анаши нет, но план есть: продаем билеты и выпиваем. Идет?

— Ну, неплохая идея… Хотя, можем просто продать. Разделить деньги и разбежаться в разные стороны…

— Оль… — сказал я. — Теперь я вспомнил: еще в детском саду ты была отчаянной кокеткой…

* * *
Билеты мы продали очень хорошо и быстро… Неподалеку от Большого, за ЦУМом было несколько кафешек, в которых обычно отирались музыканты-фарцовщики… Ну, пошли в одну из них…

Пили больше, чем ели — правда, так, сухое для нее, что-то крепкое для меня… А потом крепкое и для нее…

Ну, повспоминали детский сад — хотя, чего уж там было вспоминать?

Потом о жизни — как, да что…

Потом меня немного развезло, вспомнил я Шиллера, его изречения об эстетике, всуе помянул Аристотеля: короче, я напился…

— Оля… — сказал я. — Теперь мне понятно, почему вся моя жизнь не удалась — я любил только тебя…

Она глянула в мою сторону с интересом.

— Можешь не верить, конечно… Я все пойму… Но это — сокровенная правда… Моя тайна, которую я прятал от самого себя столько лет…

Мы сидели у окна, в которое изредка попадали солнечные лучи — и Москва была рядом, которая тогда еще была моей подругой и всегда спасала меня от всех проблем, особенно от попадания в вытрезвители…

— А что? — неожиданно вдруг ответила Оля. — Ты мне очень-очень нравишься… По-моему, я даже в тебя влюбилась…

— Вот… — грустно сказал я… — Ты влюбилась в меня только что, а я тебя любил всю жизнь… Это ж разница… Но я все равно на тебе женюсь… Вопреки всему… Назло всем…

— Вот…— сказала она грустно. — Назло никак не получится — нас наши мамы для того и свели… Чтобы мы были вместе… То есть, если мы это сделаем — мы это сделаем как бы для них…

Я даже протрезвел…

Нет, я очень любил свою маму, просто очень, но позволить ей, чтобы она так грубо вмешивалась в мою личную жизнь?

— Ты права… Да… Это грустно, но ничего у нас не получится… Ничего…

— Мы можем еще раз встретиться…

— Нет. Мамы больше нам билетов в театр не купят, а на что мы с тобой тогда будем пить?

Больше я Олю никогда не видел…

* * *
В первом классе я влюбился в Наташу Уварову. Она была рослая девочка, а папа у нее был судья по теннису или что-то в том духе…

У нас тогда был порядок такой: пришел в ботинках — переоденься в чешки…

Ну, у каждого был мешок для съемной обуви, в который клались ботинки и с которым ты должен был весь день стаскаться по школе…

Любимое средство ухаживания в те времена — подождать свою Дульсинею и дать ей мешком с ботинками по голове… Это считалось изысканным и куртуазным…

Наташу я лупил от души… А если учесть, что мои родители были во многом прагматиками и покупали мне тяжеленные ботинки на рифленой подошве, метко прозванные в народе «говнодавами», то Наташе приходилось не сладко…

В самом конце первого класса она пришла ко мне домой… Сама пришла… Я ее не звал — но она, как оказалось, знала, где я живу…

Я так удивился… И так растерялся… Я пытался вспомнить, где валяется мой мешок для съемной обуви — но там ведь лежали чешки, что для истинного ухаживания просто не достойно…

— Мы уезжаем послезавтра… — сказала она.

— Надолго?

— Навсегда… А вообще, я не знаю — мне не говорят. Но мы уезжаем… И я хотела, чтобы ты знал…

— Что ты уезжаешь?

— Нет, что я тебя люблю…

И она убежала — стрельнула входная дверь, торопливые шаги, тишина…

Мне стало очень больно…

Тогда я еще не знал, что это болит душа — мне показалось, что я порезал случайно палец…

Боль… Боль…

И кто сказал, что дети не умеют любить?

Просто любовь они переживают намного быстрее, чем взрослые… И верно делают…

* * *
Еще была Софико Чаидзе… Мы с ней вместе занимались музыкой — у одной частной учительницы…

Это было уже во втором классе…

Наши родители познакомились и зачастили друг к другу в гости… Ну, у них общие знакомые нашлись, и вообще — мой папа любил грузинский коньяк, а у папы Софико его было очень много… Не знаю, чего уж они так подружились — мне о причинах не докладывали…

Пока взрослые ели шашлыки и выпивали, Софико отводила меня в свою комнату под звонкие выкрики ее мамаши:

— Играйтесь, дети… Играйтесь…

В комнате довольно быстро Софико снимала с себя трусы и говорила мне:

— Потрогай, я тебе разрешаю, а потом мы поженимся…

Под «потрогай» она подразумевала явно не трусы…

* * *
Я никогда не трогал Софико…

Со временем я понял, почему…

Просто я ее не любил…

* * *
А потом — новая школа, новая любовь… Ира Рашковская…

Записки, замирание… Ее подруги — часть из которых меня не ненавидела, другая — обожала… Именно от обожавших было больше всего проблем…

В нашем классе учился мальчик Дима… Мы с ним довольно быстро объяснились, и выяснились — что он тоже влюблен в Иру…

Дуэль? Нет… Детство мудрее зрелости: мы с ним стали друзьями…

Мы ее провожали до дома вместе, потом говорили друг другу, какая она хорошая прекрасная… Зимой — а у нее под окнами квартиры стояли гаражи — прыгали вместе с гаражей в одной надежде — что она нас заметит…

Потом Дима мне сказал, что он уезжает в город Мирный — что примерно на краю земли… Ну, родители туда устроились, так что — едут они, едут…

— Ты ее люби и дальше… Ирку… — сказал он мне за пару дней до отъезда. — Ты ее люби за меня и за себя… Обещаешь?

Я сгоряча пообещал, но разлюбил ее к пятому классу… Ну, или к шестому… Она стала такая крикливая, противная, а когда я к ней подходил и говорил:

— Ир, дай мне 20 копеек в долг…

Она резко отвечала:

— Дмитриев, ты мне уже 2 рубля должен… Не дам.

Корыстная и черствая она стала, одним словом…

* * *
Потом она уехала в США…

Потом переехала в Израиль. Говорят, что она стала даже членом Кнессета — то есть, парламентарием…

Правда, к любви это уже никакого отношения не имеет…

Отметить: Любовь… Любовь… Невыдуманные истории

Материалы по теме:

Клязьма-Клизьма. Невыдуманные истории В те давние времена было мало развлечений, а уж пансионатов было и совсем — по пальцам пересчитать… Вообще, рядом с Москвой были два известных пансионата — Клязьминский /ясно, где он находился — на Клязьминском водохранилище/ и другой — чуть дальше, но тоже все на том же водохранилище, который назыв
Паломники в прошлое Робику, Сурику, Регине … Возможно, этот рассказ и не интересен никому, кроме меня самого, Робика и Сурика… Ну, и еще жены Робика — Кимберли, но она по-русски не читает, а потому никогда его и не прочтет… Итак, на данный момент остается нас трое — Робик, Сурик и я… Но — по порядку…
Иван Дыховичный. Невыдуманные истории Отчего-то о своих бывших знакомых, я узнаю исключительно из инета. И, главное — узнаю не об их успехах и прочем приятном, а о смертях…
Комментировать: Любовь… Любовь… Невыдуманные истории