Медвежья рапсодия

Где-то, когда-то
Снег мокрыми хлопьями кормит ненасытную черную улицу. С недовольным скрипом открывается тяжелая дверь одного из старинных домов. Поток света, чихая от табачного дыма, пытается вырваться наружу, порезвиться хоть немного на просторе, добавить яркости в вечернюю вакханалию снега, но куда там: некто очень массивный стоит на пороге, словно не решаясь сделать последний шаг.

Свету остается маловато места, и он лишь тонкой линией очерчивает фигуру здоровяка. Собеседницу же этого Гулливера и вовсе не разглядеть, зато взволнованный голос режет вечер:

— Ты уверен, что это то, что тебе нужно, а?
— Отстань.
— Медведевский, прости, но я никак не могу заставить себя поверить…
— Слышь, замолчи, а? Я решил. Всё.
— Сева, глубокий дауншифтинг, да еще и в кантри-сайде, противопоказан жителям мегаполиса! И айтишникам — в первую очередь!
— Надь, если говоришь, говори по-русски, пожалуйста. «Московский программист уехал в деревню» — чего проще? И не дергайся, выживу. Куда я денусь.
— Но зачем?! Сева, на кой ляд ты это делаешь?!
— Да потому что задрало здесь все! Все!
— И… я?..
— Нет, не ты. Только не ты. Но… Нет, не могу. Прости меня. И — прощай.

Пока влекомая доводчиком дверь закрывалась, мокрая улица успела услышать еще одно слово:

— Медве-е-едь!!!

Здесь и сейчас
Этот населенный пункт и сам толком не знал: город он или же лишь поселок? На картах и в атласах его именовали то так, то этак. Теперь же город-поселок почти уснул, потому что поздний вечер грозился стать ночью, а еще потому, что лил сильный дождь, и было просто скучно. Не спала лишь железнодорожная станция, через которую раз в три полночи проходил поезд, везущий в еще большую глушь тех, кому это зачем-нибудь надо, и сегодня намечалась как раз такая полночь.

Пристанционная площадь… Хотя, какая это площадь, название одно: пятачок, на котором едва разворачивается автобус, покосившийся навес остановки, да железный прилавок, за которым иногда бабульки продают скромные дары огорода… Ровно в полночь, воинственно рыча не обремененным глушителем мотором, на эту площадь ворвался похожий на буханку автомобиль. С дымом и свистом лихо затормозил, задняя дверь открылась, кто-то там завозился. Послышался обрывок разговора:

— …Левее тройной сосны не ходи: там болото, ядрыть, без лодки делать неча.
— Спасибо, Петрович.
— Бывай, Медведь.

Через полминуты автомобиль взревел еще страшнее и умчался, оставив на площади одинокого пассажира и его багаж.

Буфетчица с радостью поболтала бы хоть с кем-нибудь, но вот уже в который раз на станции не видно ни души.

— Через три минуты придет поезд, — вздохнула она.

И действительно, скоро сквозь шелест струй пробился шум подкрадывающегося к станции поезда, в окне блеснул луч прожектора.

Секунд через десять в буфет ввалился здоровенный бородатый мужик в камуфляже. За спиной его помещался исполинский рюкзак, в левой руке — несколько удочек в чехлах. Деревянный пол буфета едва выдерживал этого богатыря, а стаканы и рюмки на стойке жалобно звенели.

— Здрассьте. Мамаша, мне бы водочки. В смысле, бутылку.

Водки в продаже насчитывалось аж пять видов, и потому буфетчица спросила:

— Вам какой?
— Повкуснее. И три банки пива.

Получив требуемое, визитер распихал покупки по карманам, расплатился, и, стараясь причинить как можно меньше разрушений, вышел. Поезд уже остановился.

— Экий медведь, — не то восхищенно, не то неодобрительно пробормотала буфетчица, вздохнула и включила чайник.

Медведь топал по мокрой платформе, не обращая ни малейшего внимания на дождь.

— Так… где здесь третий-то? — ворчал под нос. — А, вот он.

Собственно, окна горели только у третьего вагона, — первые два почтовые, а четвертый темен. Проводница, девчонка двадцати с небольшим лет, нервно выглядывала на перрон; по лицу ее стекали то ли дождинки, то ли слезы. Увидев Медведя, девушка обрадовалась ему, как родному.

— Здравствуйте! Вы ко мне?

— Здесь третий? — спросил Медведь для порядка, сразу же протягивая билет.

— Здесь, здесь! Проходите, пожалуйста, устраивайтесь, как хотите удобно.

Проводница посторонилась, он не без труда вписался в узкую вагонную дверь, и, пригнувшись, пошел сквозь пустой вагон искать свое купе. Нашел, сбросил рюкзак, вернулся обратно — покурить. Проводница продолжала всматриваться в дождь.

— Слышь, мать, — окликнул ее Медведь, хотя сам был гораздо старше. — Что вагон пустой?

— Никто не едет, — пожала она плечами.

— Во как, — покачал он головой. — Давно?

— Давно. Скоро два рейса из трех отменят — смысла нет так часто пустой поезд туда-сюда гонять.

— Жаль.

— Да, жаль. Но и ладно, сейчас поедем.

Медведь посмотрел на часы: ноль пятнадцать и двенадцать секунд. В этот момент поезд тронулся. Проводница заперла дверь и ушла к себе. Он докурил, открыл дверь тамбура, выбросил окурок. Пришёл в купе. Вагон действительно оказался совсем пустым, и это в середине-то июля! Хотя, конечно, Медведь для своего бегства довольно тщательно подыскивал самую глухую глухомань, но все равно — куда все люди-то подевались? Ну, хоть один-два еще! Впрочем, чем меньше людей, тем, на самом деле, лучше. Проще, комфортнее.

— Можно получить белье! — долетел до него голос проводницы.

— Это мы попозже, — проворчал Медведь, поудобнее устраивая свой рюкзачище на верхней полке. — Водки, что ли, выпить? — спросил он сам себя, пожал плечами, но бутылку на стол все же поставил. Три пива проследовали туда же. Посидел, посмотрел в окно. В небе невнятно громыхнуло. Взял банку пива, задумчиво повертел в руке. Тут из глубин камуфляжа послышались первые такты битловской «O-bla-di, o-bla-da». Запустил руку куда-то внутрь, вытащил телефон.

— Да.

— Здравствуй, дорогой друг! — послышался хорошо поставленный мужской баритон, свойственный дикторам всесоюзного радио лет этак тридцать назад. — Рад ли ты мне?

— Конечно.
— Где ты сейчас находишься?
— В поезде.
— Тяготят ли тебя печали?
— Нет, дружище.
— Не рассказать ли анекдот?
— Нет, не нужно.
— Так все ли хорошо?
— Да я чо, погода вот только…
— Выбрано ключевое слово: погода. Передаю. Прогноз погоды на. Завтра. Шестнадцатое июля. Для. Района. Озера. Медвяное. Переменная облачность. Без осадков. Ветер западный. Пять метров. В секунду. Температура днем. Двадцать четыре. Градуса. Тепла.
— Правда? Ух, порадовал, спасибо.
— Я рад, что оказался тебе полезным.
— Ага, спасибо. Услышимся.

За окном бабахнул гром. Медведь снова взялся за банку, посмотрел в окно. Там разгулялось нешуточно: ветрило гнул деревья, словно траву; небо озарялось ежесекундно, громыхало тоже очень серьезно. Поезд полз еле-еле, как, наверное, и следует передвигаться ночью в такую погоду — кто знает, какие у железнодорожников есть инструкции на сей счет…

Он прикрыл глаза. Сколько прошло-то после звонка? Минуты две с половиной уже, навскидку. Еще через семь с небольшим позвонит она. Что ей сказать сегодня? И говорить ли? Может, просто помолчать минуту и тридцать секунд, слушая ее необязательные реплики, а потом нажать «отбой», и твердо знать, что в следующий раз она позвонит завтра в десять двадцать три. А вот если сбросить звонок сразу, через три с половиной минуты она перезвонит еще, и еще, и еще — пусть с разными интервалами, но до тех пор, пока он не уделит ей законные полторы минуты… полторы минуты безумия. Или глупости. Или и того и другого, можно без хлеба… Пива! Срочно!

— Может, чайку? С лимончиком! — Это проводница. Как ее зовут-то? На кармане бейджик… Анна, ага. Аня… хорошее имя. Легкое.
— Хорошо, Аня. Давайте сразу два. — Он протянул полсотни.

Снова шарахнуло так, будто небесная баталия разыгралась прямо над крышей вагона.

— Чай, значит. Тогда опять курить. Пиво потом, — проворчал Медведь, вставая.

Курил он медленно, чтобы звонок застал еще здесь, в тамбуре. Кажется, сегодня ему все-таки есть, что ей сказать. В ноль сорок одну он посмотрел на сигарету — еще половина — и достал телефон. В ноль сорок две раздался звонок.

— Алё.
— Здравствуй…
— Здравствуй.
— Сегодня ты грустный, Медведь.
— Я всегда грустный.
— Это из-за дождя.
— Нет.
— Медведь…
— Да?
— Расскажи мне что-нибудь?
— Да… Слушай…

Открылась дверь со стороны почтового вагона; вошел сухой мосластый старикашка, одетый в доисторические треники с вытянутыми коленками и некогда белую дырявую майку. Добрую половину его лица занимали сильные очки в толстенной оправе. От визитера разило перегаром.

— Извини… — прошептал Медведь, прерывая разговор.

— Молодой человек! — провозгласил пришелец. — Дай огоньку почетному пенсионеру районного значения!

Медведь чиркнул зажигалкой, дед прикурил папиросу.

— Я вообще-то тоже в этом вагоне еду, — доверительно сообщил старикашка, выпуская клуб вонючего дыма. — Но тут проводница злая, а там почтальон добрый. Мы с ним водку пили. Слушай, а ты мне не нальешь?

— Нет.

— Зря. Жаль. А вот почтальон-то налил! Налил! Вообще, скажу я тебе, людей надо любить! Что молчишь? Знаю я вас, молодых да угрюмых — никакого уважения к старшему поколению! А вот ежели ты по-людски, да нальешь, да табачком угостишь — так и я тебя полюблю. Что смотришь? А? А давай наоборот? Давай, я тебе налью? У меня где-то было… — Старикашка постоянно пребывал в возбужденном движении, вращал и головой, и глазами, кажущимися огромными из-за очков; дрыгал руками, скакал по всему тамбуру, и походил на очень старого пьяного кузнечика.

— Не надо. — Медведь представил себе многочасовое общение с этим типом и внутренне содрогнулся.

— И напрасно! Вот ты мне налей, а я тебе расскажу, все расскажу! И про кирпичный завод, и про молокозавод, и какие это были великие дни. И что осталось? И кто это помнит? Я! Я все помню! Но мне никто не наливает… — горестно вздохнул кузнечик и ушел в почтовый вагон, громко хлопнув дверью. Медведь вздохнул с облегчением и вернулся в купе.

Первым делом он спрятал в рюкзак водку. Подумав, туда же отправил два пива. Только потом сел, пододвинул к себе чай в подстаканнике. Тут снова раздалась «облада» и еще какие-то звуки из коридора, не то стоны, не то всхлипы.

— Да.
— Здравствуй…
— Привет.
— Сегодня ты грустный, Медведь.
— Бывает.
— Это из-за дождя.
— Возможно.
— Медведь…
— Что?
— Расскажи мне что-нибудь?

— Нет. Не сейчас, извини, — Медведь оборвал разговор и замер, прислушиваясь к доносящимся из коридора звукам. На поверку они оказались песней. Пела Аня. Не слишком правильно и немного надрывно:

…Разложила девка тряпки на полу,
Раскидала карты-крести по углам.
Потеряла девка радость по весне,
Позабыла серьги-бусы по гостям…
А-а-а-а…
По глазам колючей пылью белый свет,
По ушам фальшивой трелью белый стих.
По полям дырявой шалью белый снег,
По утрам усталой молью белый сон…[1]

Медведь допил первый стакан, вздохнул, пошел к проводнице. Услышав его тяжелые шаги, она оборвала песню.

— Ты чего? — спросил.
— Грустно. Страшно. Эта гроза… Одна я тут.
— Хочешь — приходи. Приставать не буду.
— Спасибо. Наверное, приду. Минут через пять, только маме позвоню.

Медведь сел на полку. Взял банку пива, в который уже раз повертел в руке, поставил обратно, отхлебнул чай из второго стакана. «Вот и мне нужно позвонить. И очень давно нужно, на самом-то деле… Впрочем, сейчас позвонит — и я скажу. Пусть сначала хотя бы так. Это уже легче».

Звонок.

— Да.
— Здравствуй…
— Здравствуй! Наконец-то!
— Сегодня ты грустный, Медведь.
— Да ну, не бери в голову!
— Это из-за дождя.
— К черту дождь!
— Медведь…
— Да!
— Расскажи мне что-нибудь?

— Слушай, Надька. Я задолбался тут играть в тупого крестьянина. Скоро уже два года! Да, я тут обустроился отлично, распахал двадцать пять соток, выращиваю два десятка наименований овощей и прочей хрени, и это все меня кормит, но… ты можешь себе это представить?! Нет, я готов продолжать этот маразм, но при одном условии: вместе с тобой. Без тебя я и до зимы не протяну, придется возвращаться в эту кретинскую Москву с круглосуточной суетой, злыми людьми, пробками и скверным газом вместо воздуха… выселять жильцов из моей квартиры… Лучше приезжай, а? Я не могу без тебя. Честно. Без кого и чего угодно могу, без города — запросто, век его не видеть. А вот без тебя…

— Извините, связь прервалась.

Медведь замер на миг, потом с шумом выдохнул.

— Press any key to continue, or any other key to reboot[2], — пробормотал он. — Сорок семь секунд… Ладно, проехали.

Вошла Аня, принесла три чая и вафельный торт. Медведь чертыхнулся, полез в рюкзак, раздобыл там пачку овсяного печенья.

— Пируем, — пояснил он.
— Ага!

Гроза за окном не утихала. Аня едва заметно вздрагивала при каждом ударе грома. Он смотрел на нее и думал, что в такую хорошо бы влюбиться. Небольшого росточка, черноволосая, с круглым личиком — да и вообще, где надо, вполне кругленькая. А в глазах — ум, страх и большой опыт. В такую хорошо влюбиться, забрать к себе в берлогу, и всячески беречь: по глазам видно, хлебнула девка полным ковшом. А еще Медведь напряженно думал, чем бы ее занять прямо сейчас. Достать ноутбук и запустить тетрис? Не факт, что ей это надо. Дать что-нибудь почитать? Но чтиво у него очень уж специфическое, например, «Современная криптография: теория и практика». Да, Ане такое вряд ли понравится. Говорить с ней? Говорить он не любил. Ладно, посмотрим…

— Мне кажется, вы — добрый человек, — произнесла Аня неуверенно. — У вас глаза хорошие. Незлые.

Медведь пожал плечами.

— Мне как-то даже неловко, словно я к вам напросилась. Очень боюсь грозы. Это с детства, ничего не могу с собой поделать.
— Не беда.
— Если не секрет, куда вы едете? — спросила она.
— На рыбалку. На Медвяное озеро. Лещи там отличные… говорят.
— На рыбалку — это здорово. А… почему вы один? На рыбалку-то обычно компаниями ездят.
— Я всегда один.
— Сочувствую, — медленно произнесла она. — Это одновременно и просто и очень тяжело.
— Одна?
— И да, и нет… Старшая дочь в семье, еще три сестры и два брата. Отец… Бог ему судья. Мать не справляется, надо помогать. Помогаю — работаю здесь и официанткой в кафе. Хорошо, график удачный, все совпадает пока. Большую часть времени — в отрыве от них, сильно скучаю. А вам есть, по ком скучать?
— Нет… не знаю… Да.
— Мама говорит, что пока нам есть, по ком скучать, мы не одиноки. Страшнее, когда таких людей у нас не остается.

Звонок. Медведь вызов отклонил, сделал жест — мол, не обращай на меня внимания, говори, я слушаю; слазил в рюкзак, извлек маленький ноутбук. Телефон положил рядом. Аня заворожено смотрела, как этот огромный человек уверенно барабанит толстенными пальцами по крохотным клавишам. Наконец он вздохнул и выключил компьютер.

— Теперь до послезавтра не позвонят, — объяснил.
— А выключить телефон — не проще? — спросила Аня.
— Нет-нет, — испугался Медведь. — А вдруг?..
— Тоже верно. И вообще, когда совсем невмоготу, нужно просто позвонить… Я всегда так делаю.
— Я сейчас вернусь, — пробормотал Медведь, и снова пошел курить.

Опять тамбур, еще не развеялся дым с прошлого перекура. Громкие колеса. Буря ушла, лишь мерный шорох ослабевающего дождя по крыше вагона. Чудесная проводница Аня, похоже, испугалась грозы только для того, чтобы прийти и сказать мне то, о чем и сам думаю который месяц. А я… А что я? Сервер получил недвусмысленную команду: на сутки игру в телефон прекращаем. Оно и правильно: нечего на рыбалке отвлекаться на телефонные разговоры. А сервер — это стопроцентное послушание: ему что скажешь, так оно и есть. Хороший такой сервер, в погребе стоит. А погреб надежно изолирован от всякой влажности, и гигрометр в случае чего включит ветродуй-суховей… Нет, если честно, классная берлога все-таки получилась. Обычная с виду деревенская развалюха… если бы не спутниковая антенна на крыше и камеры по периметру забора. Камеры все с датчиками движения, в калитке и воротах — датчики массы, если что — мгновенный сигнал на сервер, а если хозяина нет дома — отправляется СМСка. Но есть и второй рубеж обороны: это Файеруолл. Задрипанного кабысдоха Медведь подобрал в первый же день, как поселился здесь. Выходил, откормил, обучил кое-чему — и с тех пор не беспокоился за безопасность домашнего хозяйства. Деревенские, иноземных слов не разумевшие, звали пса Фраером, тот презрительно отгавкивался в ответ. Спокойно, дружище Файеруолл, через два с половиной дня я вернусь. Сходим на речку… Или в лес, проверим, как там подберезовики поживают. Да… Но послезавтра снова раздастся звонок… И опять… А не проще ли, по совету умницы Ани, просто взять и набрать десять крепко сидящих в памяти цифр? И сказать все то же самое?! Стоп, Сева. Спокойно. Давай-ка сперва просто половим рыбку. Столько народу говорило, что лещи здесь зачетные… Не все же врали? А с личной жизнью разберемся потом. Хорошо, потом, так потом. Но разберемся, ага? Ага. Точно? Точнее не бывает. Мамой клянусь, мозгами и камнем[3]. Ловлю на слове.

Они довольно долго сидели еще, выпили море чая, съели все сладости. Сам того не заметив, Медведь разговорился, рассказывал о своей деревне, о хозяйстве. Аня его слушала, лишь изредка вставляя ремарки или наводящие вопросы. И в итоге они так заговорились, что в полшестого чуть не пропустили нужную станцию, так что Медведь со своим рюкзачищем и удочками вывалился наружу в самый последний момент: едва он спрыгнул, поезд пошел.

— До послезавтра! — крикнул он.
— Хорошей рыбалки, Медведь!

* * *
Замечательное выдалось утро, не обманул прогноз. Ясное небо, ни ветерка, туман уже почти рассеялся. Вчерашний день получился почти что зряшным: после непогоды клевало вяло, брала все больше мелочь, но на неплохую уху, впрочем, набралось. Зато сегодня! Слухи не обманули — лещи здесь и впрямь оказались — я вам дам! И в огромном количестве: подтверждением тому — три отличные рыбины в садке. И это не считая семнадцати «хвостов» рангом поменьше. Медведь пил крепкий, свежезаваренный «Эрл Грей» и наслаждался утром. Кругом росли источающие пряный запах белые цветы, и он, кажется, начал понимать, почему озеро прозвали Медвяным. Аромат приятно кружил голову и будоражил воображение предвкушением праздника. Над озером пролетела цапля.

Кончик удилища дернулся раз, другой, третий, затем уже так согнулся, что будь у Медведя хоть какие-то сомнения относительно происходящего, тут они точно рассеялись бы. Но он уже подсек и медленно выкачивал кого-то мощного, и борьба захватила его, и душа пела от восторга. Вот матерый лещ вяло трепыхается в подсачке… И звонит телефон!

Медведь так удивился, что чуть рыбу не упустил. Осторожно положил удилище, достал телефон, нажал зеленую кнопку.

— А… Алё?
— Сева! Спасай меня срочно! Сейчас твой барбос меня съест! — на заднем плане, и впрямь, слышался злобный лай Файеруолла.
— Надя?.. Ты там как оказалась?!
— Потом! Сперва спаси меня от собаки, умоляю!
— У тебя громкая связь есть?
— Есть!
— Включай!
— Готово!
— Файеруолл! Фу! Свои! — лай моментально стих. — Можешь войти, Надь.
— Ффух! Ура! А вообще, это было круто! Вот это я понимаю — удаленное администрирование!
— А теперь расскажи все-таки, откуда ты взялась?
— Как это откуда? Сам же меня позвал…
— Когда?
— Стоп. Медведевский, ты мне не рад, что ли?
— Рад. Рад, Надька!
— Честно?
— Честно!
— Ну вот. Когда ты меня позвал, я тем же днем и стартовала. Накидала в сумку всякого, в машину прыг — и вперед. Берлогу твою через спутник давно вычислила, маршрут уже полгода как вбит в навигатор… Приехала вот только что. С ног валюсь, если честно…
— Так-так-так, барышня…
— А что? Нет, в самом деле…
— Кудрявцева, колись: как ты попала ко мне на сервер?
— Как-как… Подумаешь, бином Ньютона! А кто тебе его конфигурировал, забыл? Неужели я не оставила бы себе лазейку? Плохо же ты обо мне думаешь! Кстати, речевой синтезатор у тебя отличный. Но на меня все равно не похож.
— Надька…
— Молчи уж, медведь… Лучше скажи, когда тебя ждать?
— Через сутки, раньше физически не получится. Я чертовски далеко.
— Это хорошо: успею отоспаться и хотя бы попробовать навести порядок в твоей берлоге. Боюсь себе представить, какой там кошмар…
— Надька… Как же здорово, что ты приехала!
— Я соскучилась, Медведь. Возвращайся скорее. Я очень тебя жду.
— Да! Да! Да!!!

Когда в трубке воцарилась тишина, Медведь расхохотался, вытащил из подсака леща, освободил его от крючка, от души поцеловал в склизскую морду, да и отпустил с миром.

* * *
Она убрала телефон в карман, улыбнулась.

— Ну что, Файеруолл, показывай владения!

Пес, впервые в жизни услышавший правильное произношение своего имени от чужого человека, сел и удивленно посмотрел на гостью. Потом вскочил, мотнул хвостом, и, коротко гавкнув, побежал вглубь огорода. Надежда пошла за ним.

* * *
Людей на перроне собралось достаточно, чтобы заполнить примерно треть вагона. Вот и поезд. И вместе с ним пришло, наконец, полное осознание, что всего несколько часов — и дом, и Надя, и… Медведь вскочил с лавки, ощущение огромной радости сломало все плотины, он рассмеялся… И тут откуда-то издалека, из студенческой юности пришла песня, и он стоял посреди платформы — огромный, счастливый, и пел; и смеялась Аня в дверях вагона, и недоуменно косились все остальные, а он не знал, как ему справиться с этим громадным счастьем, и просто пел:

Песню радости гремящей
Громко запевай!
Эта радость будет нашей,
Только не зевай![4]

[1] «Нюркина песня» Яны Дягилевой

[2] Нажмите любую кнопку для продолжения, или любую другую для перезагрузки (англ.)

[3] Компьютерный сленг: «мама» — материнская плата, «мозги» — оперативная память, «камень» — процессор.

[4] Песня группы «АВИА»

Материалы по теме:

Любовь на шпагате Все бывают когда-то молодыми — ну, те, кому это вообще дано… Правда, если это и дано, то крайне неравномерно: кому — до окончания детского сада, кому — до получения паспорта, кому — до получения пенсионной книжки: но таких вот, последних, бывает крайне мало и их называют гениями.
Пьяная шмара, блудный милый и китайский колокольчик Мнение автора — это мнение автора. И не более того.
Коллизии любви (Из сборника «Северное сияние») Жизнь в больнице — это не просто жизнь, а приближение к смерти: впрочем, как и в настоящей жизни… Только в настоящей — в ней путь к смерти длится десятилетиями и по шажку, а вот в больнице — неделями и прыжками, иногда даже — прыжками совершенно смертельными…