Мирный госпиталь в Сайгоне

Мирный госпиталь в Сайгоне

Мирный госпиталь в Сайгоне
«А вот после того, как она познала настоящее, она почти потеряла голову — от страсти, от ярости, оскорбления или еще чего-то другого.
Очевидно, она не…»
Этот кусок текста из толстой книги, приподнявшейся у меня на подбородке, вырывает из полумрака стоящий в противоположном углу комнаты тусклый торшер.

Комната… На самом деле это самая обыкновенная больничная палата. Палат этих только на втором этаже корпуса — штук восемь. Сама больница большая, областная… А в городе таких больниц, корпусов, этажей, палат, а уж тем более коек, учитывая то, что кое-где они стоят и в коридорах, просто-напросто охренительное количество.

Я пытался было пересчитать это добро хотя бы примерно, но, четырежды сбившись, так и не сумел уснуть. По центру лица клюет огромный нервный дятел. Все мои попытки закрывать глаза заканчивались возникновением этого дятла то в виде говорящего Какаду, то — рыжего хирурга в окровавленном белом балахоне и с огромным третьим зеркальным глазом.

Время тянется как кровавые сопли по небоскребу.

Окончательно попрощавшись с мечтой поспать, пялюсь на торчащую в противоположной стене, явно не функционирующую, но покрывшуюся мхом, вытяжную решетку. Каждая ассоциация с ее формой извлекала из памяти что-то приятное, — один раз я даже необдуманно рассмеялся, и скорчился в болевой гримасе. Кстати, как раз иерархию болей это творение рук непознанного мастера мне и напомнило: свежая боль всегда кажется самой жестокой, ее автоматически суешь на верхнюю полку восприятия. Ниже располагаются утратившие первую свежесть и потому более объективно распределенные в памяти боли. В конце концов, о недавней боли забываешь, вся иерархия накрывается мхом и катится к чертовой матери, а ты, натягивая сверху поперек шесть или семь новых струн, используешь приспособление для совершенствования игры на нервах…

Человек на смежной койке переходит к запланированному приступу сухого кашля; торшер гаснет, и решетка тонет в одной из канав прострации.

Опять пытаюсь вспомнить, ЧТО Я ЗДЕСЬ ДЕЛАЮ… В мельчайших подробностях всплывает операция, — как целый час — шестьдесят долгих невыносимых минут — рыжий хирург выламывал у меня из носа значительно искривившуюся перегородку, и пытался установить новую. Он ругался, поджимал недовольно губы, ронял инструменты (клещи, щипцы, скальпеля и прочие ковырялки) и постоянно приговаривал: «Знал бы раньше, что у тебя такая кость, ни за что бы…» То, какая именно у меня кость, мне посчастливилось увидеть воочию, уже совершенно обессиленному — на операционном столике лежали ее обломки в окружении пригоршни окровавленных медузообразных хрящей, — когда усталым, апатичным жестом хирург предложил мне забрать все это на память…

Моя память не перенесла бы еще одного кораблекрушения.

Медсестра усадила меня в кресло на колесах (о, это мой дебют!) и отвезла к порогу… моей палаты. Зря я вспомнил о палате. Зря. По всей видимости, еще даже не ночь, а тампоны, каждый метра три длиной, которые туго спрессованы у меня в ноздрях, обещали изъять только около полудня. А пока — я лежу в строго горизонтальном положении на безумно скрипучем и безобразно прогнувшемся койкоместе. На мне — поверх тампонов и растянутой кожи — пухлая, кроваво-красных тонов клоунская носовая насадка из бинтов и ваты.

Так что меня все-таки сюда занесло? Неужели драка или авария? Или опять дебильная жажда перемен? Пытаюсь восстановить четкую картинку с самого начала, по возможности минуя фазы формирования планеты и мезозой.

…Перегородка у меня кривая уже, наверное, года четыре. Нос тогда, помнится, сросся быстро, а вот перегородка… Поначалу я этого не замечал, но через год-полтора почувствовал, что жить на свете становится все тяжелее. В конце концов, один супернавороченный стоматолог поставил диагноз, что дисбаланс во рту в первую очередь связан с сильно искривленными носовыми хрящами и, не дав опомниться, прописал меня одному своему большущему другу — Рыжему хирургу. «Вот после этого, батенька-с, и приходите, отреставрируем…» «А операция — очень болезненная?» — поинтересовался я. «Почти косметическая! — скривился стоматолог. «А времени много отнимет?» «Да пару дней!» — пропели хлопающие двери.

«А обязательно ли это вообще?»…

И вот, ранним вчерашним утром, после трехдневного бурного веселья в гостях и на работе, я налегке впадаю на территорию оториноларингологического корпуса и, весело побалтывая баночкой мочи, спешу на анализы. Передо мной стучит каблуками по пустым еще коридорам фигуристая лисичка в мини-юбке. Я намеренно ее не обгоняю и отстаю ровно на четыре ступеньки. Да, пожалуй, мне здесь понравится! Она слегка поворачивается и понимающе меняет линию несколько перекрашенных губ.

Я проглатываю вступительную статью прихваченной книги и собираюсь спокойно сдать кровь на предмет наличия сифилиса. Коридоры заполняются жизнью в ее примитивном проявлении — больные спешат на убогий завтрак. Я наблюдаю персонажей Гюго, Горького, типажей из сказки про Чипполино, Франкенштейна, Фредди Крюгера… Мимо тяжелой поступью проходит какой-то «большой» врач с характерной внешностью коронера — свинцовые тона лица и взгляд, лишенный жизненной тяги.

Мог ли я предположить, что уже через пару-тройку часов и сам войду в роль очередного клоуна в этом Цирке на Колесах?

Мне вкалывают что-то, и достаточно больно. Я занимаю свою койку и, складывая руки за головой, собираюсь поспать. Меня будит медсестра еще в фазе гипермедленного сна. Пора! Я зеваю.

…Мне забыли связать руки. Полностью укрытый тысячу раз перестиранными простынями, я полулежал на верстаке, очень напоминающем стоматологическое кресло, только выше и тверже. Укол новокаина в нос не произвел на меня должного эффекта. Вопли по соседству действовали куда убаюкивающе. «Ну нет у меня такого инструмента! — жаловался Рыжий хирург. — Марья Афанасьевна! Тут ваша помощь нужна бы…» От соседнего стеллажа отделилась замаскированная квадратная женщина с кувалдой в руках. Бух! Бух! Бух! Бух! БУХ!..

Я опять опомнился. 2:13. Зациклившаяся нервная система раз за разом воспроизводила каждый удар дятла-мутанта, каждое движение ломающе-царапающе-режущих инструментов из набора «Юный Медик»… Откуда-то из района Операционной донесся хор злобных арабских студентов.

…Тишина на самом деле никогда не бывает тишиной. Имеющий острый слух и богатое воображение может превратить тишину в настоящее шоу звука и даже впасть в непродолжительную эйфорию. В больнице абсолютной тишины никогда не бывает — кто-нибудь в самый пик затишья обязательно перднет, как минимум.

Время — еще более загадочная вещь. Иногда его катастрофически не хватает, а иногда ты готов отдать год жизни, лишь бы убить несколько невыносимых, резиновых минут… Но у терпеливых обязательно открывается второе дыхание, и время, имеющее свойство менять темп, в конце концов находит общую долю даже с самыми отчаявшимися. Так и я, дирижируя оркестром кашляющих, чихающих, стонущих, храпящих и чешущих яйца, глядя в непрерывное отмирание черного за окном, все-таки доскакал, дополз, доковылял до рассвета.

Еще несколько минут внутренней гимнастики, пару капель теплого компота — из ста двух, пролившихся рядом, и я по синусоиде ковыляю в другой конец коридора, к столику дежурной медсестры.

Кроме нее, там ее сестры по оружию. Они делятся последними сплетнями, мешая медицинский спирт с утренним чаем.

— Доброе утро! — пытаюсь сказать с задоринкой, но в момент восклицания, похоже, очень заметно пугаюсь собственной гнусавости, потому как все трое за столом дружно давятся чаем.

Прокашлявшись первой, дежурная гадко выцеживает:

— Чего тебе?

— Мне бы повязку сменить, — я тычу в окровавленную помпу, — затекла вся.

Пауза. Поиск Мысли.

Зажигание.

— А бинты у тебя есть? — типа «поймала».

— Да, вот, — я достаю из кармана чуть начатую пачку. — И вата есть тоже.

Угасание. Отрыв от ослепленного полярной ночью стула проходит нормально. Жест, означающий сесть на стул, стоящий к Ней боком. В виртуозности делать перевязку ей не откажешь — скорость компенсирует качество. Последний узел на затылке:

— Страдалец!

— Чужая боль всегда терпимей, — бормочу я.

Она чувствует, что должна что-то сказать. Дежурное:

— Как вы мне все надоели!

Я уже иду:

— Так увольняйтесь!

— Ты мне не умничай!

— Я и не умничаю, это вам оно умным кажется…

За спиной потоки не вынесенного мусора. Судя по диалекту, все трое провели юность неподалеку от Сайгона.

Я проделываю косинусоиду и вверяю затылок походной подушке, за ночь превратившейся в пособие для менструальных игрищ. Подняв книгу на вытянутых руках, пытаюсь читать.

Через страниц пятьдесят приходит моя мама с двумя килограммами вареников с клубникой. Вареники приходится пилить чайной ложкой на энное число кусочков, и начинка цвета выделений вызывает лишь желание продинамить процесс поглощения, не смотря на полуторасуточную разгрузку желудка. Спасение является в облике ассистента рыжего хирурга. Мне пора вытаскивать тампоны!

Рыжего в Осмотровой нет, и она сама (кстати, о ней. Типаж просто уникальный. Определенно сразу после соседнего с больницей Медицинского и-та, училась однозначно плохо; то, чем она понравилась Рыжему, на мой взгляд, составляет основную часть его сексуального комплекса. Во время моей операции ее роль заключалась в заглядывании мне в нос через Его августейшее плечо; я молчу уже о нашумевшей истории с капельницей) — так вот, она сама, огромным, пахнущим формалином пинцетом вытащила под поток хлынувших у меня от счастья слез эти два окровавленных тампакса. Потом я минут пятнадцать непрерывно чихал, что подтвердило правильность моих рассуждений о ней, уже в концептуальном плане. После она — а звали ее — в ее-то годы! — Ядвига Модестовна — всунула мне по кусочку ваты в каждую ноздрю и сообщила, что все в норме.

Я выпадаю в койку с надеждой, что мама забыла о бабушкином презенте и, как бы выражая протест насилию, задираю нос повыше. Господи, какое счастье, когда с тебя снимают клоунский грим!

Через считанные минуты все поле обзора занимает Рыжий хирург. Он делает движение кистью и указательным пальцем. Я снова в Осмотровой. Он вытаскивает из меня все, только что всунутое его ассистентом, и загадочно ей, ему (ненужное зачеркнуть) у-лы-ба-ет-ся. Три Гематомы! Ай-ай, а я и не заметила… Ну, не беда — ржавый сподручный шприц для остатков гайморита в умелых руках, и вот из меня, как из статуи мальчика с дельфином, лупят три струи густой темной жидкости — на мои джинсы,

любимую зеленую футболку, но зато и на халаты врачей.

Помню, что именно после того, как из меня выдавили эту цистерну крови, я окончательно решился сделать из всего произошедшего со мной что-нибудь наподобие рассказа. Но, лежа пластом в койке и намечая ход повествования, я и не подозревал никакой иной исход, кроме как хэппи-энд. Я и не мог себе представить, что у меня вдруг отвалится нижняя часть носа и гной, пролившийся в мозг, станет причиной тяжелого рецидива. Я и не подозревал об этом, и этого не произошло.

Я читал про себя.

Понятие «усиленное чтение» у меня всегда ассоциировалось с болезнью. Ведь больница есть большой читальный зал, адаптированный под интим и всеми силами направленный на максимальную удобоваримость прочитанного. Читающий больной в созданных ему условиях «избегания реальности» за сравнительно небольшой срок в состоянии прочесть и переварить объем литературы, на порядок превосходящий прочитанное этим больным за несколько последних лет. Причем, когда он был относительно здоровым.

Так или иначе, время убиваешь с пользой. Даже когда решаешь кроссворды с пошлыми анекдотцами между. Наблюдая за тем, как темнеет в окне, точно зная, когда в дальнем углу зажжется лампа, когда погаснет, когда ты запихнешь в себя остывшие вареники с клубникой и сходишь отлить перед сном — заполняя все паузы усиленным чтением, — рано или поздно понимаешь, что там, после выписки, тебя ждет то же самое, только с гораздо меньшим числом лирических отступлений…

Было около четырех утра, когда дверной проем моей палаты заполнила собой фигура моего большого друга Бондарца. Ночью мне опять не спалось, и поэтому я осознавал прекрасно, чтО именно мне злобно нашептывали заметно выбившиеся из сил и только недавно уснувшие дежурный врач с медсестрой — друг твой есть кретин, а дверь на этаж будет закрыта до семи, хоть ты подыхай под ней, понял, мать твою. Засов опустили символично.

В машине, посреди больничного двора, сидел еще один мой древний кореш — Серхио. При естественном освещении они оба явно остались довольны моим внешним видом, поржав над тем, что я похож на Микки Рурка в фильме «Красавчик Джонни». Потом принялись доказывать, что такую операцию всегда делают только под общим наркозом и потом еще выдают кислородную подушку, и чуть ли кофе в постель не приносят. Я по обыкновению послал их на хер, и мы поехали кататься по сонным артериям центра. Повсюду шмыряли кучки поддатых мумзиков — ночью у них был выпускной вечер. Мы причалили у одной из круглосуточных пиццерий при дороге. Из двенадцати столиков был занят только один — за ним восседало лицо в кепке, с братом — примерно той же национальности. В рабочей будке пиццерии что-то химичил Леша, бондарцовский одноклассник.

«Лиошик!» — позвал грузин в кепке, раздробив при этом букву «ё» языком: оторвал от нее верхний полукруг и так и оставил; к оторванной стороне нижней закорючки прилепил одну из точек слюной, вторую точку отплюнул. Леша выглянул на грузина, но, увидев вылезающего Бондарца, навсегда позабыл о зовущем. Через десять минут каждый из нас перемалывал по большой пицце.

Часы показывали 5:25, когда я очутился перед проблемой запертых дверей на этаж, и с минуту решал, стучать — не стучать. Но, все же выбрав действие, и уже занеся в воздух руку и ногу, я сквозь гофрированное стекло распознал внезапно нарисовавшийся силуэт той самой лисички в мини-юбке, которую видел в день своего первого прихода. Она тоже опознала меня и тихо-тихо подняла засов.

Теперь лисичка выглядела несколько иначе. Она была в фиолетовом халате с капюшоном и из-за тапочек казалась вдвое ниже прежнего. На ее лице крепилось сооружение похлеще моего — похожее на намордник для бультерьера, только белый; по всей видимости, пластическая операция на носу.

Не знаю, как у нас возникла эта взаимная симпатия — обычно женщины избегают контактов в послеоперационный период, но… уронив засов и не проронив ни звука, мы прошли в Столовую, расположенную как раз напротив входа, — самое лучшее во всех отношениях место на этаже — и заняли позиции на столике у окна. В отличие от героинь романов Генри Миллера, наши женщины таки носят нижнее белье, что создает в ряде случаев массу неудобств — например, когда по соседству страдают бессонницей злые дежурные врачи. Но, после серии предварительных ласк, больше напоминающих джиу-джитсу, мы все же совершили по-настоящему ритуальный акт гражданского неповиновения, при этом ужасно боясь даже легкого соприкосновения носами. Когда все было кончено, мы впервые по-настоящему взглянули друг другу в опухшие глаза, и ясно осознали, что больше никогда не встретимся. Застегнулись, завязались и разошлись в разные крылья. Позже, уже перед самой выпиской, я пару раз видел ее в больничном парке в компании с сожительницей по палате — маленькой рыжеокрашенной девчонкой, часто достающей всех своими музейными ласковомаевскими записями — но нам по-прежнему было больно улыбаться друг другу.

Как ни символично, но случившееся стало началом моего выздоровления. Я вступил в фазу здорового сна, трехразового питания и посиделкам допоздна в пустынной Столовой — помещении десять на пять, с фикусами, геранями и большим продолговатым окном, — за ним спешили в разные стороны люди, трамваи и троллейбусы, что было очень здорово наблюдать в вечернем свете фонарей и неоновых ламп казино. Кроме меня это место, к великому счастью, больше не облюбовал никто, и я всецело предавался чтению, вживанию в образы, заполнению пауз.

По мере моего погружения в книгу, я все больше стал связывать ход ее повествования с реально окружающим меня миром. Меня заинтересовали доктора, соседи справа и слева, а особенно — человек в дальнем углу палаты, напоминающий мне Франкенштейна. На самом деле его телосложение было куда изящнее классического франкенштейновского, но осанка, лицо, голова, увенчанная тонкой бечевкой, удерживающей торчащий из левой ноздри толстый оранжевый втрое складываемый шланг, через который он поглощал все виды жидкостей, каждый раз возвращали меня к исходным ассоциациям. Франкенштейн находился в палате уже около месяца и за это время не произнес ни слова. Рядом с ним, занимая койку у окна, с момента его поступления находилась жена — довольно миловидная женщина его лет (под шестьдесят), — единственный человек, который был в состоянии с Франкенштейном общаться. Их диалоги часто заставляли меня отрываться от книги, и остолбенело наблюдать. Франкенштейн не владел языком глухонемых, поскольку сам таковым не был, — болезнь заставила его выработать мимику, удобоваримую для жены, и только. Когда Франкенштейн садился на край своей койки, она поднимала на него глаза в большущих очках и мягко отвечала на движения его губ, рук и пальцев: «Да-да, ну конечно никого нет — тихий час ведь», или: «Клава? Она послезавтра обещала зайти». С числительными у них было сложнее, но на этот случай имелись карандаш и тетрадка, постоянно худеющая из-за уважительных просьб соседей вырвать листочек для объяснительной ухода домой на выходные. Жена Франкенштейна (имя ее мне так не довелось услышать) брала себе полагающиеся мужу ежедневные порции помоев, а ему покупала продукты в соседнем с больницей гастрономе.

Я подумал, что если бы я был болен и немолод, то хотел бы, чтобы рядом со мной была бы именно такая женщина.

Чуть ли не каждый день эту супружескую пару навещал один очень яркий типаж, лично мне напоминающий вампира из клипа «Pet Shop Boys». Роста он был метра полтора, бородища, неизменная спичка в зубах. Как я понял, он находился на следующей стадии выздоровления после франкенштейновской болезни, потому как говорил голосом робота Вертера, у которого заметно подсели батарейки. Тем не менее, жена Франкенштейна прекрасно понимала и его, одновременно готовясь к еще предстоящему.

К остальным моим сожителям почти никто никогда не приходил — больница как я упоминал уже, областная, а все они проживали не близко от города. Доктора к ним наведывались тоже нечасто, а когда снисходили до этого, то либо просто капали чем-то в ухо, либо посыпали тем же вдоль линии разреза щеки. Люди лежали здесь месяцами, и не по первому разу, и практически всех долгожителей хирурги морально готовили к трепанации черепа.

Я же — другое дело. Я — дочитываю свою книгу и, не дожидаясь официального больничного листа, сметаю пожитки в сумку и заметно ощетинившимся за неделю возвращаюсь домой. Мне рады. Ванна. Ужин. Я наконец-то ложусь спать на свой любимый диван…

…Мне полуснится-полувидится решетка из девяти параллелей и семи меридианов. Франкенштейн издает звук, имитирующий рассыпающиеся по игральной доске шахматные фигуры, и тотчас открывается целый мир в черно-белую клетку. 5:49. Время тянется как кровавые сопли по небоскребу. Пойти что ли, снова попытаться заговорить с этой железной сукой из Сайгона? Может, снизойдет до еще одной внеплановой перевязки?

Отметить: Мирный госпиталь в Сайгоне

Материалы по теме:

Если бы памятник рабочему и колхознице создал скульптор Возрождения Донателло Посвящается Нобелевскому лауреату в области литературы, японцу Ясунари Кавабате, который родился в 1899 году, умер в 1972: истинному дзенскому писателю, с которым мы никогда не встречались, но который многому меня научил
Бологое (из цикла «Великие города мира») Город Бологое является самым таинственным городом на нашей планете.
Часы Часы сломались. Когда именно это случилось Тод не знал.
Комментировать: Мирный госпиталь в Сайгоне