Море. Пушкин. Мотылек.

Море. Пушкин. Мотылек.

Море. Пушкин. Мотылек.
Я написал Пушкину о том, что слышу море. Саша Пушкин проживающий в теплом городе Сочи и мечтающий о путешествии в Индию, ответил мне, что море — это добрый знак.

Пушкин!! Нормальный псевдоним? А? Причем Саша совсем не литературный деятель, не сукин сын, не понтовый поэт-прозаик. Саша просто звездочет. Он интересуется астрологией, психологией и прочими забавными науками. Он знает толк в знаках. Знаках добрых и не совсем. Я обратился к нему как специалисту. Саша помоги мне, я говорю совсем не то, о чем думаю, думаю совсем не то, что говорю и пишу совсем не то, о чем бы мне хотелось. У меня растроение личности. Я запарился. Что мне делать.

«Доброе утро!» — говорю я соседке, а думаю, к примеру, следующее «блин ну когда ты будешь выключать свет на лестничной площадке, ты же первая вышла, уже 8 часов утра… тесть запарился лампочки перегорающие менять уже…»

Нет. Не так. Мне на эти лампочки, как и на соседку. Не думаю я про лампочки, как про осветительные штуки. Я отчего-то сравниваю их с мотыльками-однодневками.

Появилась. Посветила. Сгорела. Вот и вся история.

Так и человек. Появился. Увидел свет. Закричал «Доброе утро!», перебежал по витиеватым тропинкам из детского садика в школу жизни, ножками посучил, свел дебет с кредитом, перепутал ипотеку с винотекой, посветил кому-то, засветил за что-то, наследил и перегорел. Но не об этом я хочу написать кстати.

Я хочу написать сказку. Добрую сказку. И совсем не о море. О море я хочу молчать. Молчать и слушать шелест его волн.

Я хочу написать сказку о мотыльке, который наперекор законам природы не сдох с рассветом, а остался на краю торшера еще на одну ночь. Или день. И помогла ему остаться у бездны на краю, как можно легко догадаться, самая прекрасная любовь. Волшебное сияние любви. Ее тепло. Самое обыкновенное тепло любящего детского сердца. Нежное тепло ладоней. Я хочу написать, но у меня нет таких ослепительно ярких слов. У меня ничего не получается. Простые фразы разваливаются, предложения не находят продолжения и текст трещит по швам, как старые изношенные джинсы…

«Когда тучи сгустились и померкло сияние дня, когда злой ветер завыл в кустах сирени, словно дикий голодный зверь настойчиво ищущий добычу, когда по оконным стеклам задорно застучали капли холодного весенего дождя и маленькая девочка прильнула к стеклу, чтобы рассмотреть искрящиеся пузырики в лужах, крохотный мотылек поджав обожженные крылья попытался спрятаться в складках торшера настольной лампы… Но не тут то было…

«Какой красивый мотылек! Какие интересные крылья! Мама! Мама… Посмотри какой гость к нам пожаловал», — закричала маленькая девочка.

«Что за гость? — недовольно заворчала мама. — Кто там еще пожаловал? А? Мотылек!
Крылья интересные?… А что интересного. Обжег он их о лампу. Открой форточку да выбрось. Он все равно не жилец…»

Думаю я о другом. Может быть о том, что половина моих друзей-знакомых на вопрос «Как весна?» ответили, что весна действует на них позитивно.

«мне 24 у меня лаковые туфли и мои друзья лучшие в мире…»

«мое весенее отлично…»

«я потерял пластиковую карточку… теперь восстанавливаю. Нужно кучу документов. Такова се ля ви…»

«мы сегодня отмечали ДР сотрудницы выпили коняка и…» и так далее.

«Мне двадцать четыре
у меня лаковые туфли
и мои друзья лучшие в мире!»

Я понял, что это почти готовая строчка песни, которую можно написать вот прямо так. Сейчас. По горячему.

Не напишу. Не хочу. Пусть лаковые туфли принесут радость только их обладательнице. Пусть никто не станет ей завидовать и примерять эту песню и эти туфли на себя. Ее друзья лучшие в мире и больше ничьи.

Пушкин! Пушкин! Я не знаю, что мне делать. Иногда мне снится, что я горшок. И слава Богу, что пока не ночной горшок, а самый обыкновенный цветочный. Горшок наполненый землей, перегноем, удобрениями. Я помогаю людям расти. Они растут во мне. Люди-цветы. Хрупкие хризантемы. Белые ромашки. Алые маки. Они растут, набирают силу, хорошеют, а потом отправляются в свое личное путешествие. Не зависимо от меня. Они сияют гордо, красиво населяя другие города, и украшают фотоснимки с другими. Они становятся символами обожания и почитания. Они уходят, а я остаюсь. И вроде такой же крепкий и объем тот же, и та же цветовая гамма, но земли меньше и с полезными для роста цветов веществами беда.

«Вот горшок пустой. Он предмет простой. Он никуда не денется!» Это обо мне спел мультипликационный Винни-Пух.

«Все правильно!» — грозно, как медный всадник из одноименной поэмы великого однофамильца, отвечает мне Пушкин. Так и должно быть!

А затем добавляет коронную фразочку, без которой не обходится ни один нормальный кинобоевик: «Это твоя миссия сынок! Твоя задача. Ты — проводник. У тебя один патрон. Одна жизнь…»

Я говорю, что это счастье — видеть цветы, которые стали такими далекими, смотреть на облака, рифмовать. А так ли я думаю?

за окном вороны
и весеннего солнца блестки
за окном груды разного хлама
если чай, то зеленый
если секс, то жесткий…
это мир
нарояма
мама…

Мне кажется, я умею иронизировать над собой, мне кажется, что я умею быть терпеливым, перебирать в кошельке денежные купюры, считая дни до зарплаты. Считаешь — значит надеешься. Веришь. Ждешь. А думаю я о том, что если ты хочешь, чтобы эти дни, в которые зарплаты не будет, пролетели быстрее, значит они не нужны тебе. Они пустые. Ты живешь или проживаешь 15 или 20 дней ради одного дня зарплаты. Ты сознательно вычеркиваешь дни из своего календаря, в котором их всего навсего несколько тысяч. Такая хрень. Трепетно, настойчиво, жадно ждешь встречи с человеком, которого очень хочешь увидеть, но, в силу обстоятельств, встречи эти очень редки и мимолетны. Тебе что совсем не нужны дни, когда нет этих встреч. Пример: 10 дней — 240 часов ради 80 минут. 20 дней — 480 часов ради 60 минут. 15 минут. 120 секунд для нескольких несвязных, но таких важных фраз. Ради нескольких немигающих взглядов. Ради нескольких мгновений молчания на нежной набережной. Так я думаю, а вот так пишу.

моя рука в твоей руке.
мы нарушаем этикет.
за поведение в дневнике
навечно двойки.
но я с тобою уцелел.
я для тебя все песни пел.
меня теперь все помнят
в твоей
новостройке
оба
на крыше
небоскреба
на крыше неба
оба
и мне срывает крышу…

Так бывает. Но разве не нужны эти рассветы, чаепития, обеды, разговоры на работе и о работе, эти беспощадно заманчивые сны, эти проблеммы с погодой, природой, уродами в общественном транспорте, уличной модой, водопроводами без воды, разве все это не нужно? Это же дни твоей жизни. Твое дыхание. Сердцебиение. Твой взгляд. Думаю я так или говорю или просто пишу.

Плевать на прогноз погоды новости
Все равно какого сорта чай яйца
Говорят у любви есть срок годности
Пиздят
Она не кончается
Остаются слова фото на память
Остается какая-то хрень еще
Никогда никому ничего
Между нами
Я останусь слезинкой
На стекле твоих
щек

«Открой форточку, да выбрось. Он все равно не жилец». Так сказала мама. Но девочка и не подумала воспользоваться маминым советом. Она выключила лампу. Затем облокотилась на край стола и, подперев ладошками свои щеки, стала внимательно смотреть на мотылька.

Какой он крохотный, думала девочка. Мама говорит, что он не жилец. Крылья обожжены, да и вообще мотыльки живут один день. Вернее ночь. Жалко. Что он увидит за одну ночь? Лампочку, в которую бьется вместе с сотней других мотыльков и комариков. Окно, за которое никак. Паутину или мухобойку. Ни игрушек у них, ни нарядов, ни детсадика, ни школы… Одна ночь… Всего одна ночь летать… А потом…»

Я не напишу эту сказку. Я оставлю эту маленькую девочку с пухлыми щечками и теплыми ладошками смотреть на мотылька без ладошек, но с обожжеными крыльями. Они будут жить долго. Сами по себе. Дальше без моего участия. Девочка и мотылек.

Я буду вспоминать море, которое подарил мне Пушкин. Оно шумно оживает в крошечкой морской ракушке, если ее приложить к уху. Море — это добрый знак. Значит, теперь я по-доброму стану считать дни до зарплаты, пытаясь максимально ускорить те часы и сутки, в которых отсутствие дензнаков очень уж тягостно. По-доброму ждать. По-доброму спрашивать знакомых о влиянии на их настроение погодных условий и календарных сезонов. Ждать рифмовать иронизировать запариваться. Привыкать отвыкать. И самое главное, я буду говорить совсем не то, о чем я думаю, думать не о том, что говорю, и писать не то, о чем бы мне хотелось. Я буду делать все это ровно столько, сколько позволит тот, кто позволяет мне расти в своем горшке. Кто это все позволяет…

Отметить: Море. Пушкин. Мотылек.

Материалы по теме:

Свободное существо, или Вагабонды (Борькины истории) Зимой хорошо впоминаются летние, совсем летние приключения, не так ли, Боб?
Абрикосы — Надо бы варенья сварить! — деловито так, собранно заметила мне жена. — Не забудь сахару купить! — Ладно, куплю, — а сам думаю: странно, ведь никогда не варила. — Кизиловое? — продолжила она беседу. — Давай кизиловое… Я люблю кизиловое. — И… и… и ещё вишнёвое!
Накануне (Из сборника «Северное сияние») Тургеневым я зачитывался в детстве — лет в 10. Моя мама была человеком очень романтичным и лиричным, но даже она стала опасаться за мое душевное здоровье, когда увидела меня на диване с томиком Тургенева в руках…
Комментировать: Море. Пушкин. Мотылек.