Мой брат Серёжа

Мой брат Серёжа

Мой брат Серёжа
Мой брат Серёжа гостил у тёщи и на обратном пути с Ленинградской посетил нас.
Вошёл — и стало тесно в крохотной прихожей.

Большой, шумный, добродушный, в легком возбуждении от продолжения банкета, с тёмной бутылкой «Саперави». За ним молчаливая невестка Лена.

Пузо у брата появилось. Низ красного пуловера солидно оттопырен.

Он бьёт себя по гулкой груди, басит, напрягая шею:
— Я — пищевик! Мы, пищевики…
— Нормаллёк…
— Ха-ха…
— Я вам компексирую…
— Не так я вас любил, как вы кричали…

Всё это время брат пищевика мелко суетится у дорогих гостей: помогает снять верхнюю одежду, несёт синюю «аляску» Серёжи и дублёнку Лены в бывшую детскую.

Одёжек на нём, как капустных листьев на кочерыжке, ибо, (ибо! какая прелесть!) «ибо сибиряк это не тот, кто не мёрзнет, а тот, кто тепло одевается!»

Брат красен — тёща принимала хорошо.

Он смеётся, говорит низким голосом, часто употребляя «нормалёк» и «ништяк». Эдакий пьяный Троекуров.

В его языковую стихию, поток речевых излишеств невозможно вставить реплику, лишь изредка мне удаётся пристроить модальное слово или междометие: …да-да… угу… да уж…

Я робко пытаюсь поделиться наболевшим.

Брат не слушает, перебивает, он самодостаточен; приблизясь к родному лицу, он вторгается на мою территорию. И я замолкаю.

Говорит мама, доверчиво прильнув к младшему сыну и снизу искательно глядя в глаза: «Болею… давление… магнитный день…»

Серёжа строго смотрит на мать:
— Магнитный день — выпить тянет, как магнитом…

Мама, не расслышав:
— Тоже давление? Таблеточку дать?

На лице Сергея брезгливый ужас:
— Клофелин? Амфитамин? Мне?! И Толик пьёт?! Да, уходит поколение… Раньше, кроме водки, лекарств не было… Ну а ты-то что стоишь, Хрен Верёвкин? Штопор неси!

Утробным голосом брата хорошо читать Маяковского на площадях. В его артистизме усматривается хорошая школа.

В юности он посещал театральную студию в Доме офицеров, где лицедействовал с Алексеем Максименко, будущим актером театра драмы.

Самая заметная роль Сережи была в спектакле «А зори здесь тихие…» по повести Бориса Васильева.

Во время встречи старшины Васкова и девушек-зенитчиц с немецкой разведгруппой он крадучись проходил по сцене, сжимая в руках фанерный автомат, и исчезал за кулисами.

Вот как это выглядело в первоисточнике: «…шестнадцать немцев, озираясь, шли берегом к Синюхиной гряде».

Брат был пятым фрицем в цепочке диверсантов.

Критика отмечала тонкий психологизм роли. Называла Сережу характерным актером второго плана.

Серёжа поднимает бокал:
— Брат. Скажи тост. Ты у нас мастер… художественного слова.

А какой я мастер. Консультант по мастерам. И то в прошлом.

— Ладно, не парься, — сказала бы моя Настя.

Сижу. Парюсь.

— Ну, тогда я сам скажу. Чтобы дети не боялись паровоза! — оглядел нас победно. И выпил.
— Чтоб у нас всё было и нам за это ничего не было! — вдогонку.

Без бокала нет вокала, а с бокалом есть. Пришёл черёд застольных голошений. Не пронесло.

Раздаются знакомые звуки. Брат выводит ненатуральным басом, а мама вполне натурально взвизгивает:

— Прости, дорогая! Но я ведь геолог! И завтра с рассветом! В тайгу ухожу!

Серёжа поёт, побурев лицом и набычась, могучими руками опершись о колени. На левой кисти белые послеоперационные шрамы. Не он поёт — душа его.

Я мысленно подпеваю. В моём варианте нет слова «ведь», геолог давно стал гинекологом и с рассветом уходит не в тайгу, а в то место, что рифмуется со звездой в Караганде.

Винопитие и песнопение сопровождаются кинопросмотром — по телевизору американский «Сладкий ноябрь» с неуловимо восточным Киану Ривзом и Шарлиз Терон с улыбкой Татьяны Дорониной.

Фильм брат одобряет:
— А наши не могут снимать вот так, по-простому, задушевно. Всё у них какие-то Понтии Пилаты, блядь…

Вино заканчивается, и Серёжа начинает деловито собираться. Лена молчаливо следует за ним. Путь домой, несомненно, пройдёт через павильон с пивом.

— Вы любите розы? — спрашивает брат на прощанье, сжимая меня в объятьях: — А я их манал! Стране нужны паровозы, нужен металл!!!

И вываливается, как из кадра, на лестничную площадку, одарив нас щедрой улыбкой.

…После кладбища, людей, поминок мы остались одни в пустой комнате. Мама лежала в реанимации отделения кардиологии, Таня и Лена мыли на кухне посуду, тихо переговариваясь. Мы с братом крепко выпили — впервые за последние три дня. И запели пьяными голосами песню из фильма «Весна на Заречной улице», где молодой Николай Рыбников, где на размытой черно-белой плёнке юность наших родителей и — странное ощущение! — как бы и наша.

Мы пели, обнявшись, и плакали. За стеклом серванта стояла фотография в чёрной рамке, рядом — рюмка водки, прикрытая гнутым хлебом. Тут же лежала красная подушечка с тусклым орденом и нарядным знаком «Почетный железнодорожник».

И кроме страха, недоумения и растерянности от неожиданного ухода отца я почувствовал горькую пьяную радость: что есть брат, что я не один.

Вместе легче.
Будем жить.

Отметить: Мой брат Серёжа

Материалы по теме:

А если завтра умереть? Мысли о смерти у меня начались еще в детстве… Ну, как только я понял, что существует смерть — я начал сразу о ней думать: детские мозги просто необходимо постоянно набивать ненужными мыслями, что я и делал… Итак, смерть…
Игры патриотов Вы любите футбол??? Например, я его безумно люблю. Я люблю играть в футбол в реале (не путать с «Реалом» (Мадрид) и в FIFA2000. Я люблю смотреть футбол на стадионе и по телевизору. Я болельщик со стажем.
Фамилия Жил в одном старинном городке человек по фамилии Иванов. И звался он Иваном Ивановичем. Пришлось ему в ту пору быть в депутатах, и был он столь честным и простым, что уважения к нему питали все от мала до велика, только вахтёрши и почтовые работники относились к нему с некоторой прохладцей.
Комментировать: Мой брат Серёжа