Наши

Наши

Наши
Нина Петровна жила одна, с год как овдовела. Взрослые, работающие уже, дети — хорошие девочки — предпочли жить отдельно от мамы, благо есть где.

Квартира у Нины Петровны отдельная, приватизированная, солнечная, малогабаритная, двухкомнатная. Дом блочный, этаж двенадцатый, последний, постоянно ломающиеся и нерегулярно починяющиеся домофон и лифт.

Квартиру Нина Петровна с мужем получили давно, при советской власти. Девять лет молодая семья простояла в очереди на жилплощадь.

* * *
Когда вечером из почтового ящика вынули «смотровую» — ордер на право посмотреть предлагаемое жильё, глазам своим не поверили — двухкомнатная квартира! Хохотушка, заводская девчонка, Ниночка здесь же, на площадке, уткнувшись в мужнину фланелевую рубашку в клеточку, расплакалась.

— Викочка, не может быть! А вдруг они ошиблись?! Мне наши в отделе говорили, будто нам только две комнаты в коммуналке светит, и отдельную квартиру нам не дадут ни за что, а только за что-то могут дать, а у нас с тобой ни льгот, ни денег… А? Вика, скажи, что они не ошиблись!..

А Вика-Викочка — для жены, Витюша — для родителей, Витя — для всех и Виктор Алексеевич Порохов — по паспорту, стоял и от растерянности, вдруг нахлынувшей, не знал, что ответить.

— Кто?
— Что, кто?
— Кто не ошибся, Нина?
— Кто «смотровую» прислал.

— Государство не ошибается! — Муж наконец-то пришёл в себя, обрёл всегдашнюю уверенность, погладил жену по голове. — Ошибаются твои, отдельческие. Не бойся! Завтра с утра поедем смотреть. Ну, чего ты! Пойдём звонить, отпрашиваться у начальников.

— Отпрашиваться, отпрашиваться… — ворчала Нина, — а ты слышал такое: «государство — это мы»? А «мы», значит, они, а они говорят, что не дадут…

Квартиру дали.

* * *
Прошло восемнадцать лет, а Нина Петровна, до сих пор вставляя ключ в замок входной двери, шепчет: «Ох, пожалел нас боженька. Не видать нам квартиры вовек, если б не милость божья. Спаси и сохрани! Спаси и сохрани!»

Спасать и сохранять, в общем-то, было нечего — семья жила более чем скромно, и главной семейной достопримечательностью, основным недуховным богатством считались сорок квадратных метров полезной площади. Полезной! Подумать только, что какой-то сантиметр площади в квартире можно считать бесполезным!

Восхваляя боженьку, Нина Петровна как-то забывала вспомнить то самое государство, в котором жила и которое, не ошибившись всё-таки, дало ей это благо. При советской власти очередникам, стоявшим в районных отделах по учёту и распределению жилплощади, реально, как сказала бы современная молодёжь, предоставлялась бесплатная жилплощадь.

Безмерная благодарность женщины обусловливалась ещё и тем, что положенный срок (кем-то ведь он полагался!) семья Нины Петровны так и не отстояла. Номер очереди при получении смотрового ордера был… 1890.

Народная статистика гласила: за первые два-три года очередь уменьшалась на пятьсот, а то и на семьсот номеров. И это так обнадёживало настоящих коммунальных мучеников, что они не могли понять, почему люди стоят в очереди на квартиру по десять — пятнадцать лет?! Лишь спустя три-четыре года «стояния» ситуация прояснялась: чем ближе к первым номерам, тем медленнее продвигалась очередь. С каждым последующим годом номер уменьшался примерно на сто единиц, а день получения ключей от счастья отодвигался всё дальше.

По самым простым подсчётам, после девятилетних обязательных (раз в год) хождений по административным кабинетам, чтобы отметиться, представить чинушам новые старые формы, характеристики, справки и стать обладателями сократившегося очередного номера, Пороховы получили бы ордер минимум лет через… столько же.

Но Ниночка была не только хохотушкой, она была большой оптимисткой и верила в чудеса. И чудо произошло! Совершенно ничего не значащее для тех, кто затеял капитальный ремонт соседнего жилого дома и, недолго терзаясь вопросом: каким образом поставить башенный кран на узкой улице старого города, решил разместить его во дворе дома, где жила Ниночкина семья. Поскольку Ниночкин дом состоял из большого здания и маленькой пристройки — двухэтажного четырёхквартирного флигеля, то кем-то решено было водрузить кран и перекинуть стрелу прямо над флигельком. А чтобы жильцы не оказались под угрозой — мало ли, какой! — другим кем-то решено было расселить четыре квартиры, снести флигель и устроить общую — на два дома — дворовую территорию с последующим её благоустройством.

Как оказалось, благоустройство сделали не для всех, а для избранных. Избранными стали владельцы автомобилей, которые сами себе и друг другу разрешили ставить во дворе по одному автотранспортному средству. Так, просто, по-нашенски, разрулили гаражную проблему любители фауны — лошадиных сил. Правда, среди последних оказался ещё и любитель цветочков. Он водрузил рядом со своим парковочным местом большой вазон, в который каждую весну его тёща высаживала анютины глазки. А потом выяснилось, что этот вазон он поставил не из такой уж большой любви к северной флоре, а по расчёту: чтобы больше всех места занять, потому что у него и мотоцикл был.

В конце восьмидесятых годов прошлого века, на закате советской власти, в преддверии перестроечных перемен Пороховы получили двухкомнатную квартиру в одной из безликих ленинградских новостроек. Флигельные коммуналки расселили, осчастливив сразу и навсегда несколько семей.

Среди везунчиков была подруга-соседка Нины — Вера Константиновна, предпенсионного возраста женщина, энергичная настолько, что запаса её энергии хватило бы, наверное, на подпитку целого энергоблока промышленного предприятия. Она тоже жила одна в крохотной комнатке, точно в такой же, как у Пороховых, коммунальной квартире, на первом этаже.

Получив свою «смотровую», Вера Константиновна, неожиданно для всех, заплакала: ей предлагали комнату в коммуналке на соседней улице с той лишь разницей, что метраж новой комнаты составлял теперь положенную для жителя Ленинграда санитарную норму жилой площади. Слёзы скатывались по щекам, приземлялись на маленький клочок бумаги и размывали судьбоносные буквы и цифры, небрежно вписанные в бланк равнодушным служакой. Для одинокой женщины этот документ был хуже смертного приговора. Приговор — что?! Вступит в силу и всё — больше не мучаешься. А жить всю жизнь в коммунальной квартире… Горько плакала Вера Константиновна, ведь с этой нормой её уже никто и никогда не поставит на учёт по улучшению жилищных условий, то есть в очередь на мечту.

Слов утешения говорилось много, но на деле никто из сострадающих изменить положение не мог. Невлиятельные и незнаменитые соседи достались Вере Константиновне. Только Миша-потный, как звали его не только в квартире, но и в доме за то, что не помнил никто дня, чтобы от него не пахло пóтом, сделал категорическое замечание.

— Ты, Вера, не пасуй, иди в исполком и скажи, что хоть ковшами меня, то есть, тебя, зарывайте, а в коммуналку ты не поедешь! Хочешь, с тобой пойду!

Каково же было изумление жильцов (среди которых были искренние как жильцы, так и изумления), когда через несколько дней Вера Константиновна, торжественно ступив на общую кухню, показала ордер на отдельную однокомнатную квартиру.

— Верочка Константиновна! Дорогая! Как это?! Кто сделал?! Заплатили?

Вера Константиновна с нескрываемым удовольствием и ярко выраженным чувством собственного достоинства рассказала, как и кто.

— Я пошла в исполком, нашла самого главного человека, который работает в комиссии по распределению жилой площади — председателя, записалась к нему на приём. Спустя десять дней он меня принял. — Вера Константиновна вдохнула поглубже, говорить стала чуть громче. — В его кабинете я была не больше десяти минут. Когда вошла, забыла всё, о чём хотела сказать. Столько репетировала, представляя себе эту встречу, слова подбирала, термины запоминала! И — бестолку. Даже про Мишкины ковши забыла. В общем, предложили мне присесть и изложить суть дела. Я села и не знаю, почему, вдруг оцепенела, как будто обезразличилалсь сама к себе, и говорю таким невыразительным голосом, что так и так, вот мой ордер, вот такая у нас ситуация, льгот у меня нет, кроме того, что я родилась в Ленинграде, всю жизнь здесь живу, работаю с семнадцати лет на одном и том же заводе, что в трудовой книжке у меня одни благодарности, а дома только почётные грамоты, что муж мой бывший ко мне не возвращается, а сын — военный, ездит по стране, что мне через год на пенсию, и я только по-настоящему жить собираюсь, какие ещё мои годы… Сказала, посмотрела на товарища председателя, и молчу. А он встал, подошёл ко мне и говорит так, с улыбкой: «Значит, на пенсии жизнь только начинается? Да-а, неправильно я думал. Идите, Вера Константиновна, напишите всё, о чём мне говорили, а в среду очередное заседание будет, рассмотрим Ваше ходатайство». Я вышла, там же, в холле, написала бумагу, отдала секретарю и ушла. А вчера меня вызвали и — вот, ордер на однокомнатную прямо в кабинете вручили. Я и смотреть не поехала, сразу подписала, что согласна. Вернее, побоялась, что передумают. Вот.

Все были рады за Веру Константиновну, некоторые даже искренне, некоторые даже поверили её словам.

Нина Петровна с мужем ненамного отличились от Веры Константиновны. Съездив и посмотрев свою квартиру, они тоже сразу согласились. Заразились коммунальным страхом.

Бедные люди! Их страхи не были безосновательны: имели место быть случаи, когда выданные ордера на жилплощадь отзывали или аннулировали. Государственные тайны. Или игры. Или ошибки. Или всё правильно?

Ровно через год, как Пороховы въехали в новый дом, началась нехарактерная для многих советских людей эпоха. А спустя пару лет Нина и Виктор поняли, что если бы не кто-то, чьё решение поставить башенный кран над флигелем стало для них судьбоносным, они никогда бы не жили в отдельной квартире…

Дочери Нины Петровны, иногда посмеиваясь над мамиными причитаниями, что, мол, боженька их пожалел, и поэтому квартиру они получили раньше, чем подошла очередь, спрашивали:

— Мам, а ты под боженькой-то кого видишь? Уж не начальника ли башенного крана?

На что Нина Петровна, ничуть не обидевшись, отвечала:

— Вы хоть и родились в коммуналке, но не жили в ней, не понять вам.

* * *
Нина Петровна — женщина не робкого десятка и могла спокойно открыть дверь в квартиру, когда звонили или стучали, и даже не спросить «Кто там?». Сколько раз муж говорил ей, чтобы она хотя бы в «глазок» смотрела! Тщетно. «Да не боюсь я никого, отстань! А ты дома на что?! Девчонки, вот, пусть спрашивают, а лучше, чтобы никому не открывали, маленькие ещё!», — отговаривалась жена.

Время шло… Незаметно перешли в группу среднего возраста родители Пороховы, выросли до полноправных российских граждан сёстры Пороховы. Вырос чей-то уровень благосостояния, и постоянно увеличивались потребности, почти у всех. В газетах и по телевидению стали больше показывать криминальных сюжетов, а квартирные кражи и уличные грабежи вообще стали притчей во языцех.

И общество добилось своего — Нина Петровна, начитавшись, насмотревшись, наслушавшись освободившихся от оков советской цензуры средств массовой информации и демократически перестроенных сплетниц дворового масштаба, упиралась носом в дерматиновую дверь на уровне «глазка» и спрашивала «Кто?!». Не «Кто там?», а именно «Кто?!». Это «Кто?!» вырывалось из неё как страшный рык мощной сторожевой псины, этот «гав» звучал не как вопрос, на который ждут ответа, а как предупреждение, что в квартире кто-то есть и этот кто-то вам не просто так, а очень даже может не открыть.

Виктор Алексеевич, возвращаясь однажды домой без ключей, и впервые услышав женино «Кто?!», так опешил, что не сразу сообразил, как представить себя.

— Нинуля, ну, что ж ты так грубо рявкаешь-то?

— От страха, Викуля, от страха. Пусть думают, что я ого-го, с ружьём по квартире хожу! — отшутилась жена.

Муж умер, дочери уехали к женихам, приезжая к маме по праздникам или с вопросами. Нина Петровна всё ещё работала, хлопотала по хозяйству, подружилась с телесериалами, поседела, пополнела, пошатнула здоровье, и с ещё большим рвением на звонок в дверь гавкала «Кто?!». Большему рвению была своя причина: соседки по подъезду нарассказывали ужасов про то, что делают и как обманывают одиноких пожилых людей, причём не только настоящие бандиты, воры и жулики, но и «ненастоящие», по их мнению, это те, которые не в тюрьмах сидят, а в чиновничьих креслах.

* * *
Однажды будним вечером, когда основная масса жильцов отужинала и с ногами забралась на различные виды мягкой мебели, стоящей обычно перед телевизором, чтобы как следует отдохнуть перед новым рабочим днём, в квартиру Нины Петровны позвонили. Звонок не умолкал до тех пор, пока хозяйка не подошла к двери и, откашлявшись и посмотрев в «глазок», прорычала «Кто?!».

* * *
Миша-потный еле-еле поднялся с матраца, сунул ноги в тряпочно-резиновые тапки и выгрузился в коридор.

— Мляха-муха… есть кто живее меня? Э! Народ! — Миша отправился по длинному узкому тёмному коридору на поиски людей.

Миша-потный, бывший сосед по квартире Веры Константиновны и по дому — Нины Петровны, оказался единственным из их флигельной компании, кто не получил отдельного жилья. И хотя он долго и истошно грозился в исполкоме, что никуда не поедет, и пусть его зароют бульдозерными ковшами, крики не помогли, просьбу не удовлетворили и дали ему комнату в два окна с широченными подоконниками в старой коммуналке на Васильевском острове. Для успокоения Мишиной нервной системы ему пообещали, что дом в недалёком будущем пойдёт на капремонт и тогда-то уж он точно получит отдельную квартиру. Миша согласился и поступил хорошо. Плохо было то, что он начинал пить. Он становился алкоголизирующей личностью.

…Пройдя по всему коридору и не встретив никого на пути, Миша-потный сначала загрустил, потом понял, что денег на опохмел занять не у кого и начал лихорадочно соображать, где их взять. Перебрав с десяток приятелей и знакомых, у которых, в принципе, можно было бы стрельнуть на бутылку, но нельзя, потому что уже не дадут — задолжал столько, что лучше к ним не подходить, — Миша от переутомления мозговой деятельности лёг обратно на лежанку и начал думать по-другому — лёжа. Алкоголиком он был начинающим, и память ещё не пропил.

Напряжённые воспоминания привели его к старым знакомым. Среди них была и Нина Петровна. Для Миши она как была Нинкой, так и осталась, и в том, что она жива-живёхонька он не сомневался, потому как регулярно, а именно раз в 365 дней, звонил ей и поздравлял с Новым Годом. И только для неё (и сам удивлялся, почему?!) делал исключение в виде звонка на восьмое марта. Миша-потный вообще звонил в Новый Год всем бывшим соседям по коммуналке, и с чувством поздравлял их. А особенно любил названивать тем, кто отказывал ему в материальной поддержке, корил их, взывал к гражданской и товарищеской помощи и в конце разговора даже стращал, мол, добрые дела душу греют, а ваши, дескать, души заледенеют так, что ни одна собака не отогреет. Так, «не корысти ради, а токмо во исполнение воли больной» души Миша иногда своего добивался: кто-нибудь да и одалживал ему энную сумму, а кое-кто, меньшинство, к Мишиному искреннему сожалению, даже забывал про долг.

— Нинке позвоню, — вслух, негромко, решил Миша-потный. А через пару минут перерешил: — Не, поеду к ей сразу, а то по телефону откажет. А не даст денег, отыму. Ишь, нажилась в собственной квартире! — Уже в полный голос сделал он заключение.

Злой Миша вышел на улицу, сел в автобус. Принципиальный кондуктор через остановку ссадил его, потому что у Миши не было денег на билет. Миша злился всё больше и больше. И холодный ветер, и начинающийся дождь, и стеклянные витрины винных магазинов с такими вожделенными и такими недоступными спиртными напитками невольно помогали злиться дальше.

Полчаса Миша шёл, мокнул и ругался.

На Северную столицу вовсю наступала осень — прекрасная пора для лирических размышлений о вечном, для подсчёта цыплят.

Подойдя к дому Нины Петровны, Миша не сомневался ни на йоту:

— Всё, мляха-муха, пусть только не даст, пусть только рот откроет, скажет «нет»! Всё вынесу! Вообще, не знаю, что сделаю… Пусть только не даст… — так и шёл, читал речёвку, пока не оказался перед обитой вагонкой дверью, за которой мирно «наживалась» бывшая соседка.

* * *
Когда мокрый, холодный, голодный, обиженный на всех и вся Миша нажал на звонок, его решимость разбогатеть за счёт Нинки устаканилась на все сто.

Ни приближающихся шагов, ни голоса, ни каких-либо других звуков он не слышал. И вдруг — выстрел из пушки:

— Кто?!

Это было слишком даже для Миши. Рука отпрянула от кнопки, как от раскалённого железа, тело дёрнулось в сторону, беззвучно открылся рот.

— Кто-о! — Ещё более громогласно раздалось за дверью. Миша не «въезжал в тему»: этот голос не мог быть голосом его соседки.

Вместо ответа незваный гость глухо промычал одну из гласных букв алфавита, а потом залепетал:

— Эт-то… это я… мне Нину. Мы… Я… сосед… бывший её сосед…Мы в одном доме… мы жили… — по нисходящей, постепенно замолкал мужской голос.

— Вы кто?… Наши?! — прогремело в ответ.

— Наши, — напрочь сбитый с толку, Миша ответил скорее по инерции, нежели потому, что понял вопрос. Заготовленная речь испарилась. План повышения благосостояния отдельно взятой личности провалился.

Дверь широко открылась, за порогом, в прихожей стояла Нина Петровна с очками в одной руке и пультом от телевизора — в другой; за порогом, на лестничной площадке стоял абсолютно свободный мужчина почти шестидесяти лет, худощавый, высокий, с мокрыми от дождя руками.

Миша ржал так, что его занесло в бок, он ударился плечом о стену, чертыхнулся и дальше смеялся уже, не отодвигаясь от стенки.

Нина Петровна с трудом узнала бывшего соседа — звонить-то он звонил, а видеться им пришлось всего ничего, раза три.

— Миша! Ты? Ты что? — Она подошла к нему, взяла за руку, и с недоумением смотрела на уже икающего от смеха человека. — Ну-ка, пойдём в квартиру. — Нина Петровна попыталась оторвать Мишу от стенки, но он как будто прилип к ней. — Миша! Да зайди ты, холодно ведь!

— Нинка, чёрт возьми, партизанка, наши-ваши… — сквозь смех поругивался Миша. — Откуда пароль-то взяла?

— Да не пароль это! Ничего же не понять, что ты лопотал! Я тебе говорю, тьфу ты, спрашиваю, то есть, «кто?», а ты молчишь! Страшно, Миш, я уж не такая храбрая, как раньше была. Мало ли кто на ночь глядя шастает! Вон, почитай, что пишут, а что показывают!

Миша честно рассказал Нине, зачем шёл к ней.

— …Да только меня твои «кто», да «наши» в момент протрезвили.

Потом сидели, разговаривали, пили чай. Миша — покрепче. Воспоминаниям о прежней жизни, казалось, конца не будет.

— Миша, хочешь, оставайся на ночь, место есть. Только утром я рано встаю на работу, и тебе придётся со мной выйти.

Нина Петровна отправила его в ванну, постелила бельё на раскладушке и вынула из комода кое-какую одежду мужа. Мишин «гардеробчик» положила в полиэтиленовый пакет, туго завязала и выставила в предбанник.

Утром опять шёл дождь. Но почему-то он не показался Мише таким холодным и неуютным. До автобусной остановки шли вместе. Миша нёс пакет со своими вещами, искоса поглядывал на спутницу и всё старался дотронуться до её руки.

— Ты работаешь? — спросила Нина Петровна, строго, как учительница, взглянув на Мишу.

— Подрабатываю. Декорации в театре ставлю. Деньги получу — пью. Приду в себя — плотничаю. Меня не оформляют из-за этого. Нин, может тебе чего по дому надо сделать? Полки, там, нишки? Я и сантехнику делаю, и электрику. Только скажи, я мигом приду.

— О! Автобус мой выворачивает! — Нина Петровна снова внимательно посмотрела на Мишу, поправила воротничок рубашки, как когда-то поправляла мужу, и тихо сказала: — Оформишься на работу, бросишь пить — приходи. — И уже со ступеньки автобуса помахала рукой.

— Щас, вот именно так, по-твоему, всё и сделаю, только шнурки поглажу, — прогундосил Миша и тронулся в обратный путь, поближе к матрацу.

«Эх, Нинка, если бы не «наши», — думал Миша, — уменьшилось бы твоё состояние, а так, что ж, наш человек, он и в Африке наш. Ну, уморила, даже и просить как-то не в тему стало».

…А вроде, говорят, видели тут наши люди недавно Нину Петровну и Михаила Михайловича вместе, будто в магазине продукты покупали. В одну корзину складывали…

Отметить: Наши

Материалы по теме:

Деревья (Борькины истории) — Боб, выходи из ванной, два часа сидишь! — Мы повернули на вертолете, их подбили всех-х-х!!! — Кого ты там подбил?
Фотосессия в студии «Арт-Глюк» Здравствуйте! Опоздали вы толику, ну да ничего, наверстаем. Без цветов пришли? В смысле, без детей, которые цветы жизни? Слава богу! Это я так, несерьёзно.
Дверь-ночь («Последний Рим») В детстве, вечером, лежа в постели, я представлял себе, что утро для кого-то уже наступило, кто-то завтракает, а кто-то уже идет на работу или в школу. Ведь не обязательно люди ложатся спать в одно и то же время. И кто-то уснул раньше меня. А ночь… что ночь? Закрыл глаза, открыл — уже утро.
Комментировать: Наши