Некоторые подробности из жизни (немного обо мне и моих друзьях)

Некоторые подробности из жизни (немного обо мне и моих друзьях)

Некоторые подробности из жизни (немного обо мне и моих друзьях)
Лилечка Иванова пропала через полгода после смерти Глеба. Ходили какие-то слухи: Иванову, кажется, кто-то заметил на станции, Иванову видели то ли в институте, то ли возле института, Иванова будто бы приходила к кому-то ночью — срочно занять денег. Никто не сомневается даже теперь (прошло немало времени) в том, что Лилечка кочует по бесчисленным знакомым, нигде не задерживаясь подолгу, ищет на свою голову приключений и скоро заявится, такая же веселая и красивая, будет взахлеб рассказывать об этих самых приключениях, а потом — опять исчезнет.

Петровы возятся с сыном. Петрова часто звонит, ноет, жалуется — тяжело, капризный, болезненный, скорей бы подрос. Петров, если дома, тут же выхватывает трубку — не слушай ее, Кира, ничего, справляемся потихонечку, бабушки на подхвате. «Вечно он вмешивается, поговорить не дает», — возмущается Петрова, вновь завладев телефоном. И продолжает ныть.

Ира и я иногда выбираемся на одну из старых концертных площадок, давно заброшенную, с рядами лавок, покрытых облупившейся зеленой краской. Мы резвимся, носимся по сцене, очень хохочем. Ирка немного надоела со своим «Кирюха, давай с тобой заработаем много Денег, купим дом и будем там жить. Народ завидовать станет. И Лильку с собой возьмем, чувырлу чумазую, когда объявится. Ох, представляю, как она меня достанет». «Конечно, скоро вернется. Куда денется», — прибавляет она, увидев мою встревоженную мину.

Всего площадок в городе девять. Каждая из них окружена елями. И ни на одной никто никогда концертов не давал. Днем здесь обитают дети. Собираются группками, некоторые вяло играют в салочки, медленно бегают, спотыкаются, и я не видела, чтобы водящий кого-нибудь догнал. Многие в очках, смотрят исподлобья, улыбаясь, широко раскрывают рот, где то тут то там редеют одинокие зубы. Изредка приходит воспитательница. Убедиться, все ли в порядке.

Городское начальство довольно давно обсуждает вопрос, в какой срок можно убрать площадки, стоит ли ставить новые. Но первым делом, естественно, вырубить ели — тут все солидарны. И еще: на завершение строительства какого здания бросить силы в первую очередь — в городе уйма недостроенных домов.

Мой город прохладен, влажен, свеж и почти пуст. Тут часто ветра. Лужи прозрачны, с множеством мелких камешков на дне (дождь также постоянный гость, любит тихо захаживать после обеда либо с утра, до того как начнут из окон пронзительно трезвонить будильники). Неширокие улицы. Много ярких витрин. Много разнообразных ресторанчиков (по будням безлюдных): столики, ослепительно белые скатерти, вазочки с засушенными хризантемами, салфетки, солонки, мягкий свет. За стойкой, в уютном углу, бармен, развалившись, читает газету, прихлебывает пиво. В субботу, в воскресенье наплывают посетители, в основном таксисты, расслабляются, горланят, пристают к вышколенным официанточкам, а те, без труда удерживая поднос одной рукой, аккуратно и немного игриво (здесь и проявляется профессионализм, умение держать себя с клиентами) уворачиваются. После ухода посетителей уборщицы шустро приводят ресторанный зал в порядок, а с понедельника опять воцаряется спокойствие.

Вечером, с наступлением темноты, на прогулку кое-где высыпают веселые, молоденькие, бородатые семинаристы в рясах (в городе есть семинария), в сопровождении улыбчивых спутниц в платочках и длинных юбках. Парочки, сталкиваясь, здороваются, разговаривают о том о сем, отмечают как бы между прочим, мол, погода-то сегодня — благодать Божия, дышится-то как легко.

Когда накрапывает дождь, получается красивая музыка: шелест капель, ритмичный перестук поездов, иногда вклиниваются или цокот каблучков, или смех, голоса, или пронеслась машина, или изредка — гром. Музыка моего города.

…тихо, болезненно, кротко, рассказал все как есть, уткнулся в мое плечо. Лилька пискляво всхлипнула (вроде порезала палец).

Я, ошарашено:
— Да ладно тебе, Глеб. Успокойся. Это хорошо, что не смолчал. Так легче. Может, еще все нормально будет, от рака тоже вылечиваются, я слышала.

— А давайте напьемся. У меня есть. Чтоб у Глебчика все было хорошо. Он же у нас везучий, правда, Глеб? — сказала Лилечка и подмигнула.

— Неси, — согласились мы.

И, набирая обороты, поехало, понеслось. Глеб вскочил и запричитал:
— Ну почему, ну почему, почему, Кирюша?

Я уже хихикала, показала Лилечке язык, заплясала, разбила что-то, пролила, заснула потом на диване. Иванова с утра веселилась: дескать, устроила ты, Кирюха, шурум-бурум, а мы ведь с Глебушкой наврали (он вчера уехал), а ты и поверила, нету у него никакого рака. Сама-то живая? Дать таблеточку?

Я улыбнулась:
— Нет, не надо. Все чики-поки.

Мама встретила ласково:
— Ты что-то поздновато, дочь моя. Ждала к полудню. Повеселилась? Ну, как Лиля?

Я ответила — прекрасно. Большой привет.

— Много посуды разбила? — пошутила мама.

— Много. Представь, мам, Лилька с Глебом меня разыграли, целый спектакль устроили. И я попалась, поверила. — Хочешь кушать? — спросила мама.

— Хочу…

На мое мычание с набитым ртом она ответила:
— Нет. Никто не звонил.

У меня чудесная мама. Заботливая. Немного насмешливая, подтрунивающая. Дескать, ты, дочь моя (нарочно, не «Кира», а «дочь моя»), никудышный человек! Кто же засыпает с включенным телевизором! Уйди с глаз!

(Улыбается.) Мама развелась, когда мне было три. Потом все хотела замуж, приводила «кандидатов»: «Нравится, Кира, дядя?» Я, ковыряя в носу и болтая ногами, безжалостно всех забраковывала. Дядю Васю (отца) вижу довольно часто, встречаю на улице. Он живет в доме напротив, усатый, важный, и много гуляет, потому что гулять полезно для здоровья. Увидев меня, дядя Вася останавливается, приветливо кивает:

— Здравствуй, Кира. Ты сегодня прямо по-голливудски. Как мама? Как твои дела?

Я всегда отвечаю:
— Паршиво, пап. Все паршиво.

Он обижается:
— Нельзя, Кирюша, грубить. Я, между прочим, недавно болел. Могла бы и навестить.

— Сам никогда ко мне не заходишь.

— Да ты, доченька, не переживай. Все утрясется. А все-таки зашла бы в гости. С подружкой. А может быть, и (подмигивает) с каким-нибудь молодым человеком.

— Зайду, — ответила я однажды.

Пришла с Ульяной (еще Семеновой, а не Петровой). Дядя Вася выглядел озадаченным, пыхтел, ставил чайник, накрывал на стол. Вдруг оживился (а ну-ка, девочки, винца по чуть-чуть), рассказал о славном боксерском прошлом, о травмах, что напоминают о себе в непогоду, вообще, конечно, данные были неплохие, можно сказать, отличные, только вот беда (что-то там он себе повредил в одном из боев). А спортивный режим соблюдаю до сих пор, и — кивнул на бутылку — это — только в исключительных случаях. Дядя Вася еще поговорил о парашютном спорте, рыбалке, выведывал, есть ли у Ульяны и у меня «женихи».

— Тьма-тьмущая, особенно у Кирюхи, — отвечала Уля, а я возражала:
— Нет, Семенова, у тебя больше.

Дядя Вася на первом свидании (мама рассказывала) сообщил, что хирург, что работа безумно нравится, читал стихи. Стихи читал здорово, пригласил маму в кино, и скоро ей стало все равно, хирург он или вертолетчик.

Сперва проводили Ульяну. Подводя меня к дому, дядя Вася все приговаривал:

— Да, Кирюша, были времена, были времена… были… были… были…

Большую часть детства я провела в недостроенных домах, на чердаках и в подвалах. Считая меня благоразумной девочкой, мама отпускала на улицу не беспокоясь, думала, что сижу на площадке, разглядываю травинки или рисую прутиком на песке. Я исследовала, кажется, все городские стройки, облюбовала одну, там и нашла Матильду, в подвале, в окружении слепых еще щенят. Матильда была очаровательная девочка. Изящная, с гладкой черной шерстью, с нежными висячими прозрачными ушками. Мы подружились. Я тащила из дома поесть, какие-то одеяла, щенкам — молоко. Мотя рожала без конца. Щенки, подрастая, разбегались. Тех, кто не выживал, я хоронила в обувных коробках позади стройки.

Меня приветили сторожа. Каждый день я навещала Мотю, бродила по стройке (очень нравились восьмой этаж и чердак) и потом заходила в вагончик. Меня поили чаем с бутербродами. Сторожей было двое, тезки, дяди Коли, у обоих в вагончике хранились фотографии смотрящих исподлобья внуков, дежурили они через день.

Тот дядя Коля, который заворачивал бутерброды в желтый целлофановый пакет, носил бороду, шапочку с помпоном и ругался, что мне негде «вымыть руки перед едой». Пока я, усевшись за стол (стол деревянный и стопка промасленных изрисованных бумажек припечатана воблой), подкреплялась, дядя Коля нудил: дескать, стройка, Кирюша, место опасное — вдруг что-нибудь обвалится, или ты упадешь с десятого этажа, или бомж, злой и голодный, подкараулит тебя, убьет и съест, а нас потом с дядей Колей посадят в тюрьму.

— Но я же осторожно, — говорила я.

— Видал я осторожных, — грозно возражал дядя Коля и опять начинал пугать: — Вот, в прошлом году такая же девочка приходила и пропала, никто не знает куда, наверно…

А я, разомлев от чая, задремывала и уже несла всякие глупости вроде:
— Дядь Коль, а почему это на чердаке темнее, чем в подвале?

И он отвечал:
— Дурочка, в подвале же окна. А на чердаке их нет. А тебе домой пора, вон, вся спишь, и никаких «ну еще пять минуточек», собирайся, провожу, это мало ли. И вообще, гуляешь без никого, и мать наверняка не знает. А тут ходит всякая дрянь. Или еще хуже.

Второй дядя Коля не ругался, шапочки с помпоном не носил, а бутерброды заворачивал в газету. Он меня и заметил настройке первым, подкараулил и, когда я, увидев его, встала как вкопанная, сказал:
— Не бойся, мелюзга. Ругаться не буду. Нукася, пошли со мной, чайком угощу. Меня дядя Коля звать. И я пошла.

— Это что? — спросила я как-то раз у него, указав на стопку бумажек.

— Вобла, — ответил дядя Коля. — Хочешь?

— Да нет, — сказала я.

— Ах это, — дядя Коля оживился. — Знаешь, ли, Светик (Кира, поправила я, но он не обратил внимания), знаешь ли, Светик, это — мои чертежи.

Дядя Коля смахнул куда-то в сторону воблу.

— У меня вот — универсальный колодец.

Он объяснял устройство, водил костлявым указательным пальцем по «чертежу», к которому стягивались многочисленные стрелочки и корявые заметки в скобочках.

— А это, Светик, — дядя Коля вытащил другую бумажку (рисунок смахивал на каракатицу), — я уверен, обязательно заработает, и даже будет лучший образец.

Названия устройства я не запомнила. Дядя Коля подробно рассказал о каждом чертеже, и еще про статью из газеты, про НЛО (из той газеты, что ушла под бутерброды), я вежливо слушала, но ничего не соображала. А в другие дни, вспоминая молодость, дядя Коля все кряхтел:

— Да, Светик, были времена… были времена… были времена… были… были… были…

Объявилась Ирка, неожиданно рыжая.

— Я покрасилась, прическу сделала, — говори, здорово? — протараторила она. — Ну что наша с тобой Петрова?

— Да, здорово.

— Ты про Петрову или про волосы?

— Про волосы. Петрова ноет.

— Нечего в восемнадцать лет детей рожать. Пускай теперь помучается. Докатились девки. Одна шарахается незнамо где, вторая пеленки стирает.

— Ладно тебе, Ир.

— Не ладно. А ты че такая смурная? У меня тут такие дела! Ты себе не представляешь! Короче. Тебе на все про все десять минут. Собирайся, ко мне пойдем.

— Ир, я не очень…

— Хорош кукситься. В темпе.

На Ирине были шпильки. Она шла на носочках (красотища требует жертв, пояснила она), поминутно отпуская ругательства и хватая меня за руку, чтобы не упасть. «Что за дороги!»

— Проходи, Кирюха.

Ирина первым делом села, разулась.

— Фу-х-х-х. Замоталась, намаялась.

Зазвонил телефон.

— Ир, тебя, — позвал из комнаты младший брат.

— Заткнись, — гаркнула Ира на брата машинально. — А кто звонит, Сереж?

— Сама заткнись, — сказал Сережа, — не знаю.

— Эх ты, техасская вонючка, надо спрашивать, — окрысилась Ира.

— Сама техасская вонючка. — окрысился Сережа и вышел к нам.

— Я пойду сейчас гулять.

— Смотри, не позже двенадцати.

— Ай-яй-яй, какие мы! Сделай умное лицо, доходяга.

В Сережу полетела тапочка. Он увернулся. Высунул язык.

— Ирка дура, — сказал он погодя. — К телефону-то подойди.

— Все маме расскажу, — сообщила Ира, направляясь к телефону. — Когда с работы вернется.

— Как я боюсь! — продолжал кривляния Сережа. — А я тогда расскажу, что ты прогуливаешь (Ира училась на экскурсовода).

— Как быстро растут дети, — вздохнула она и взяла трубку. — Але! А, это ты. Кир, чего стоишь? Иди ко мне в комнату.

— Иду, — сказала я. В комнате уселась на диван.

Ирка щебетала недолго.

— Достала! — сказала она, входя. — Катюха меня достала. Помнишь Катюху? Ты должна помнить, ну она еще вся такая, в ботинках… Ну вот, вспомнила же! По жизни звонит, когда ей плохо: ах, Ирочка, у меня с ним все, он меня бросил, ах, представь себе, какая тварь… Ну вот. К чему это я? Ну да. А хочется счастья. Отдохнуть еще. Вообрази, море, пляж, мулаты, все такое… загорать, кушать фруктики. Или нет: горнолыжный курорт, бескрайние снега, я парю, легко и грациозно, на лыжах с горы. И вдруг! Допустим, лавина. И меня заваливает по самое не балуйся. И тут меня спасают, ну напряги свое романтическое воображение — кто меня спасает?

— А чего напрягать, я твой вкус знаю. Мулаты.

— Вечно ты, Кирюша, все опошлить норовишь, — обиделась Ирка. — Я тут мечтаю, всей душой, а ты…

— Извини, Ир.

— А чего «извини»? Тебе самой-то чего хочется?

— Я не знаю. (Я и, правда, не знаю.)

— Не знаешь, и молчи.

— Слушай, Ириш, а что ты мне хотела рассказать?

— Да! Кстати. Совсем забыла. Ужас! Глеба помнишь? Лильки Ивановой друг. Так вот. Он же на мотоцикле разбился. Врезался в бетонный забор. Вместе с одним парнем — ты его не знаешь. А Лилька еще…

— Ир, ты что, это было когда. Уже год скоро.

— Так ты знала?

— Конечно, знала.

— А что же мне не сказала?

— Я думала, ты знаешь.

— Как я могла знать? Я же, помнишь, с Ивановой поругалась тогда, уж не помню, из-за чего, мы даже не здоровались. Согласись, Кир, все-таки она балда. Ну, Лилька.

— Есть немного.

— Ладно. Я же собиралась про свои дела рассказывать. На прошлой неделе…………………………………………………………………………… Так что пожелай мне удачи.

— Желаю.

— Кирюш, у меня Глеб из головы не выходит. Может, ты и подробности знаешь? Расскажи, а?

Час ночи. Звонок в дверь. Открываю. На пороге Лиля. Я сонно:

— Привет, Лиль.

Молчит. Я тоже молчу. Потом заговорили вместе:

— Лиль, что случилось?

— Кир, этого, того. Ну, Глеб того. Помер.

— Это что же это делается, — по-старушечьи сказала я.

— Кирюх, давай покурим.

— Потом. Как же он, Лиль? Ты, случайно, опять не шутишь?

— С ума сошла, такими вещами шутить. Короче. Они со Шкафом. Шкафу ничего — руку сломал. В больнице сейчас, оттуда мне и звякнул. А Глеб, — Лиля истерически хохотнула, — в забор. Знаешь, забор бетонный, в Зеленом? Там. Как все получилось. Сидели мы втроем. Я — идиотка. Слабо, говорю, ребята, наперегонки? Кто проиграет, покупает мне шоколадку… шоколадку. (Лиля опять всхлипывает.) Глеб отнекивался, а я говорю: так и знала, так и знала, что тебе слабо. Проиграть боишься! Ну, ради меня, говорю… Глеб теперь мне шоколадку…

Лиля расплакалась, Я повела ее на кухню, и там мы прикончили пузырек валерьянки. Лиля через полчасика начала успокаиваться.

— Иди, Лиль, умойся.

— Что, очень страшная? Тушь потекла? Шоколадку, — опять вспомнила она. У Лильки задергался глаз. — Что я предкам его скажу?

— Лиль, они, может, и не узнают.

— Правда? Кир, а действительно.

— Оставайся у меня сегодня.

— Только своих предупрежу… Але, мам, ты? Это я… Ну, все, Кир. Предупредила. Ты про себя расскажи, про работу…

После окончания школы я стала одной из вышколенных официанточек. Поначалу, конечно, трудновато. «Улыбайся, Кира, всем. Вот так. Старайся нравиться. Распрямись» и прочие надоедливые наставления администраторши, кокетливые девчонки-коллеги.

— Представьте, я понравилась Зайке, — хвасталась Валя. У таксистов интересные прозвища — Тушканчик, Хорек и т. п.

— Ну и подумаешь. Зайка — урод. Зато Кролик меня позвал в «Воробей»! (Тоже ресторан), — стремилась перещеголять Поля.

Хитрый Лисичкин (бармен) жульничал, недоливал коктейля Зайке, Кролику и всем прочим. Меня он, похоже, терпеть не мог.

— Бочерикова, кто ж так стаканы протирает, а Бочерикова? Дура, осторожнее. Уронишь — вылетишь отсюда. Быстрее, Тушкан ждет.

В застольные дни, то есть в выходные, народ подтягивается часам к пяти вечера. К восьми приходят Тушканчик и Хорек — ресторанные завсегдатаи.

— Привет! — приветствует зал Хорек.

— Здорово! — здоровается Тушканчик.

Усаживаются за столик (столик заранее заказан), угощают: Хорек — Тушканчика, Тушканчик — Хорька.

— Эй! (Прищелкивает пальцами.) Принесите-ка моему лучшему другу… — Тушканчик.

— Девчонки, скажите бармену, пусть смешает для этого отличного парня… — Хорек.

Потом, как правило, — зрелище, к которому привыкли, которого ждут. Набравшись, «лучший друг» и «отличный парень», в чем-то между собой не соглашаются. Ребята вскакивают. Летят в стороны стулья. Дерутся всегда с азартом, крякают, негромко, сосредоточенно друг на друга ругаются, и в наиболее интересные, опасные моменты поединка (например, того и гляди, снесут столик или, допустим, один колотит головой об стенку второго) публика свистит, аплодирует, подбадривает (держись, Хорь!), болеет (мы за тебя, Тушкан! Мы, пятый столик!), когда партнеры явно устают, на сцену выходит Лисичкин — разнимать. Усаживает их, потных, уставших, на стулья. Кто-нибудь из нас, девчонок, промокает им платочком лбы. Рефери Лисичкин объявляет залу: «Победила дружба!» В знак согласия Хорек и Тушканчик обнимаются, хлопают друг друга по плечам. Крепко пожимают друг другу руки. Какой-то таксист, фотограф-любитель, делает снимок.

К двум часам ночи невыносимо хочется спать, а публика расходится только в четыре. Администраторша следит, чтоб ходили по струночке. Одинаковые будни, одинаковые выходные. Поначалу трудновато, потом, конечно, привыкаешь. Иногда бывает интересно. В общем, ничего, работаю, можно сказать, нравится. Маме только не нравится, говорит, сфера обслуживания, среди всяких алкоголиков, посмотри, мол, вот Лиля молодец…

— Здорово, Кир. Я тоже. Брошу свой заборостроительный, если, конечно, сами не выгонят, и к вам, Возьмут меня, думаешь? Кирюш, а Лисичкин симпатичный?

— Ничего, только веснушки.

— Хи. Лисичкин. Веснушки. Нет, все, хочу у вас работать.

— Лиль.

— Чего?

— Уже четыре утра.

— Слушай, и правда. Кир, я спать боюсь. Вдруг Глеб приснится. И скажет: «Ты, Лилечка, во всем виновата. Я тебя проклинаю».

— Ты хоть приляг.

— Так и быть.

Через десять минут Лиля спала. Я тоже заснула. Холмы, ухабы, узкие тропинки над пропастью. В подвале вспыхивает свет, бесшумно крутится огромная пластинка на огромном проигрывателе. И танцуют, кружатся пары. Кажется, десять пар. Белокурые девушки одинаково опускают ресницы. Партнеры (в смокингах) одинаково бухаются на колено. Вот девушки обходят. Переливаются платья. Одна — не в ту сторону. Вот пытается поправить — разворачивается и скоренько семенит, нагоняет. Тяжело отдувается (запыхалась). Где-то справа крошечные столы сдвинуты буквой «П». Заканчивается пластинка. Лисичкин, в нарядной жилетке, пытается отставить иглу, краснеет, открывает рот (Бочерикова, помогай!). Я оглядываю зал, высматриваю себя, думаю: может, я одна из этих белокурых танцовщиц. Нет, что-то не видно. Так вот же я — в центре зала. У Лисичкина от натуги лопается жилетка. Он отскакивает от проигрывателя. Кричит, указательным пальцем тыча в меня: «Это она, она! Испорчено торжество». Снимает порванную жилетку и поднимает ее над головой: «Вещественное доказательство, дамы и господа! Предъявляю! Желающие удостовериться могут постирать! Доказательство проверяется стиркой. Предлагаем лучший стиральный порошок! Итак, кто же первым, дамы и господа?» Парочки образуют вокруг меня хоровод (мальчик-девочка-мальчик-девочка). Лисичкин продолжает надрываться: «Так вы, дамы и господа, на слово? Значит, верите на слово? Стирать нет желающих? Ну что ж… тогда приступим. Загубившая торжество Бочерикова подвергается штрафу — на сутки в хоровод». В знак согласия все наклоняют головы. Я набираю в грудь воздуху (все мало, все мало), чтобы закричать: «Мамочка, помогите».

— Ну, Бочерикова, ты и дрыхнешь. Никак добудиться не могу. Мама твоя говорит — идите завтракать.

— Господи, господи. Молодежь. Глупые дети. Лилечка, куда ж вы теперь? — причитала мама.

— К Петровой, — деловито ответила Лиля, — навестить.

— Как же, девочки… вы скажете ей про этого мальчика? У нее какой срок?

— Небольшой, точно, мам, не знаю.

— Ничего страшного. Все равно она узнает. Чем раньше, тем лучше. Кстати, она Глеба и не знала почти. Может, пару раз видела. — Лиля поднялась. — Спасибо.

— А та девочка, Ира, кажется?

— Мы поругались, мам, не общаемся. Спасибо, мам. — Я тоже поднялась. Мы пошли.

— Осторожно, Кирюш, смотри под ноги, не упади.

— Постараюсь.

— Постарайся. До свидания, Лиля.

— До свидания.

Сидорова Ира, Лилечка, я, Ульяна учились в одном классе. Ира, Уля, Лиля сперва дружили втроем. Но Лиля все сплывала в одиночку, никого не предупредив, чаще всего — в Музей игрушек или еще куда. Ира фыркала: мол, мне и без этой балды хорошо, а то вечно она достает своими дурацкими шуточками, надоела уже. Улечка на Лилю сильно обижалась, ревела, приговаривая:

— Во-от, а еще подру-у-уга. Преда-ательница. С собой не бере-от. А я, может, тоже хочу. В музей. (Уля мечтала в детстве стать экскурсоводом).

— Семенова, нытик, как же ты мне тоже надоела, реветь из-за этой Кудрявой Швабры (прозвище Лилечки), — злилась Ира.

С Семеновой водились неохотно, потому что Семенова — плакса. Однажды, на одном из скучнейших уроков, после знакомства с новой темой («Ну-ка, дети, в первом и во втором примере результат оди…» — «…наковый», — хором заканчивает класс. «Молодцы, ребята».) учительница объявила:

— А теперь вопрос на сообразительность. Что нужно делать, если вас на улице застала гроза? Пожалуйста, Бочерикова. Я вскочила:

— Нужно найти железяку и вместе с ней залезть на дерево! И вытянуть руку с железякой вперед!

Протараторила, а потом подумала: ну я и дура.

— Как тебе не стыдно! — учительница записывала замечание. На перемене подошли Уля и Лиля.

— Ну, ты Бочерикова, даешь! Здорово! Как ты про железяку! — восхитилась Лиля.

— Пойдем с нами вечером гулять, — предложила Уля милостиво.

— Пойдем, — тоже предложила Лиля.

Я согласилась с радостью. Обиженная Ульяна пришла одна. Ира, Лиля, сговорившись, смотались в кино. И Уля полвечера твердила, что это нечестно. Я и Ульяна подружились. Матильда и стройка были заброшены. Несмотря на то, что Ира и Лиля как бы отделились, мы иногда все-таки собирались вместе — вызывать духов. Обычно все происходило у Ульяны, потому что у нее был круглый деревянный стол и добрые родители — позволяли засиживаться допоздна. Руководила Сидорова:

— Девки, девки, давайте быстрей. Сколько повторять! — К Лиле: Вдень нитку в иголку. Все. Сели. Не уроните свечу. Свет выключит кто-нибудь?

— Чур, я сегодня (Уля уже устанавливает иголку в центре круга начерчен на картонке, буковки по окружности). Ой, смотрите, сама задвигалась.

— Ульян, ты руками-то тихо, — говорю я.

— Чего! Я не шевелюсь.

— Да замолкните все, наконец, — раздраженно — Ира.

— Да я вообще слова не сказала, — подает голос Лилька.

— Дух, ты здесь? Отзовись! — спрашивает Уля.

Все замолкают. Иголочка вертится.

— Ты кто? — спрашивает Уля.

А — показывает иголочка.

— Будет ли у меня…

— Выйду ли я замуж за японца? — перекрывает Семенову Сидорова.

— Так нечестно, — хнычет Уля. — Перебивать нельзя. И вообще разя держу, значит, только я имею право спрашивать. А вы только мне подсказываете, что спросить.

— Успокойтесь вы. Давайте по очереди, — встревает Лилька и спрашивает сама: — Подарят ли мне на день рождения…

— Дней рождений много, ты уточни, на сколько лет. — Ульяна старается сидеть смирно, но руки все равно чуть-чуть дрожат.

—…на день рождения, на двенадцать лет, такую кофточку, ну, которую я видела на прошлой неделе в.., — затараторила Лиля скорее, пока никто не перебил.

— ОЙ, девчонки, показывает! — обрадовалась Ульяна. — Д, У… ДУРА — вывела иголочка.

— А кто будет мой парень? — спросила Ирка.

ВДОВЕЦ — и дальше игла набрала какой-то буквенный сумбур.

— Замолчи, Швабра, — огрызнулась Сидорова. — Сама-то про личную жизнь спрашивать боишься, только про кофточки, и вообще, дух верно подметил…

— Ничего я не боюсь, — вспыхнула Лиля.

— Вот и спроси!

— От чего я умру? — воспользовалась Уля перебранкой.

ОТ ПИВА — показала. Все засмеялись.

— Ты, Кирюш, тоже чего-нибудь спроси — сказала Ира.

— Я уж и не знаю, про что…

— Смотрите, сам, сам! — Ульянка напряженно следила за иголкой.

ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ АХ — получилось.

— Здорово, — прокомментировала Ира. — Дух, скажи…

И тут все мы вскочили, завизжали, кто-то задел свечу, и она упала, погасла. Потому что по столу пробежал таракан. Заглянула Улина мама:

— Девочки, мне кажется, пора домой? Поздно.

— Ну ма.

Уля и я годам к шестнадцати превратились в редкостных оторв. Семенова перестала обижаться по любому поводу, отрастила волосы и вообще превратилась в очень симпатичную девчонку. Ну и я тоже ничего. Мы сидели в парке, на карусели или на концертной площадке, покуривали, посмеивались, а если быть точнее — громко хохотали над любым своим высказыванием, привлекая парней.

— Смотри, какая смешная веточка на елке. Три колючки! Ха-ха! — Уля сгибалась от притворного смеха.

— Никогда не видела веточки смешнее! — вторила я. Что и говорить, мы имели успех. Кавалеры кормили нас конфетами и галантно подносили зажигалку. Ну и кино, конечно. А иногда — пикничок, костер на площадке, бренчание на гитаре, пьяночки.

А в тот майский вечер, Ульянка, мы возвращались домой вдвоем. Вернее, я провожала тебя, а потом — к себе. Всегда так — ты за мной заходишь, а я — провожаю. Тихо шел дождь. Мы с тобой, разувшись, шлепали по лужам, соревновались — кто больше вымокнет. Я орала какой-то анекдот, а ты заливалась. И тут нас нагнал твой будущий муж и сказал, что не может на это смотреть.

— Не могу, я, девушка, на это смотреть, — сказал Петров, не спуская с тебя глаз. — Вы же простудитесь. Наденьте туфли. Или я вас понесу, — закончил он совсем неслышно.

— Молодой человек, вы что, это же прикольно! — воскликнула ты.

— Н-да! — с вызовом добавила я: мол, что ты на это ответишь, и вообще, мы обе разуты, мог бы и заметить, не слепой. Петров не ответил. Петров взял у тебя из рук туфли, рассовал по карманам. Потом подхватил на руки. И понес…

— Теперь направо! — указывала дорогу Уля, хохоча и брыкаясь. Петров заворачивал. Я плелась следом. Через какое-то время мне стало зябко. Я остановилась, обулась. Ускорив шаг, нагнала.

— Так. Сюда. Вон тот дом, — командирским тоном направляла Ульяна.

— Пришли! — чуть спустя. — Молодой человек, опустите меня на землю! — добавила она (Петров все держал).

— Меня зовут Петя, — представился Петров, исполняя просьбу. — Только обуйтесь, пожалуйста. Семенова рассмеялась:

— Какое смешное имя! Правда, Кирюш? А я — Уля. Семенова, в честь баскетболистки Улей назвали. — И начала осыпать Петрова подробностями: — Была такая баскетболистка, Уля Семенова, и поскольку у предков, ну и у меня, естественно, тоже фамилия Семенова, они решили, когда я родилась, что, если назовут Ульяной, будет «комплект». И, как назло, я самая маленькая в классе. Везет Кирюше — вон какая дылда. Я тоже хочу.

— А я Петя Петров, так уж получилось, — сказал Петя Петров.

— Петя Петров — это же прикольно! — сказала Ульяна, и мы хохотали уже втроем. Ульяна — над сочетанием «Петя Петров», а мы с Петей — над тем, как смешно смеялась Ульяна.

— Пойдемте в гости, Петя, — предложила Уля, что-то из себя изображая и поэтому называя Петю на «вы», хотя десять минут назад погоняла его словами: «Живей, носильщик. Эй, ты, тише по лужам-то».

— Пойдемте! — шутливо согласился Петя в той же манере.

— Кирюха, не отставай, — пропела Уля. Мы поднимались по лестнице — лифт не работал. Семенова, сразу видно, была покорена этим парнем в розовой куртке. Перед тем как войти, Петров куртку снял и несколько раз встряхнул. Полетели капельки.

— Розовая, мокрая! — захихикала Улечка. — Чудеса! Мам, пап, я пришла, а это — Петя.

— Очень приятно, — сказали мама и папа в один голос.

— Мы тут посидим немного, — сказала Уля утвердительно.

— Конечно, ребятки, играйте, — сердечно разрешила мама.

— Только недолго, — сердечно добавил папа, — поздно уже.

— Тапочки, — предложила мама тапочки гостям. — Ох, Кирюша, какие вы мокрые! Сейчас я вас чаем горячим напою. С медом.

— Да, обязательно надо горячего, — назидательно объявил папа, зачем-то погрозив указательным пальцем дочке. — Я всегда говорил…

— Ну па, — Уля нахмурилась.

— Уходим-уходим. — Мама Ули потянула папу Ули за рукав.

— Пошли, — скомандовала Семенова, — ко мне в комнату. Да Петя, не туда, сюда. Будете в прятки, Петя? — спросила она игриво.

— Буду.

— Чур, Кирюшка будет водить, ладно, Кирюш? Лицом к стенке, только не подглядывать. Я знаю тебя, Кира, ты всегда подглядываешь. (Это, конечно, было чистейшее вранье, я никогда не подглядывала, просто Уля выпендривалась перед Петей.)

— Уль, прекрати, ты как маленькая, все равно прятаться негде.

— Почему же? А в шкаф или под кровать? — защитил Улю Петров.

— Дети, чай, — позвала Улина мама.

Ульянкина свадьба была пышной. Арендованный ресторанчик, тьма родственников, рьяно произносивших тосты за здоровье молодых, чтоб жили долго и счастливо и померли в один день, ну и детей побольше, и прочее, в общем, ничего нового. Петров старался изо всех сил, даже прыгал под аккордеон вокруг табуретки под аплодисменты.

Так он, бедный, дрожал над Ульянкой, крутился, оберегал. И все равно — после того как они вышли из Дворца бракосочетаний, случилось: выскочил из-за угла грузовичок и окатил-таки подол белоснежного Улиного платья грязью, чуть-чуть, правда (она успела отскочить), но Петров сразу сник, расстроился. Петрову все окружили, кто-то (кажется, из родственников Петрова) присел на корточки, настойчиво предлагая подчистить, помочь. А Улечка счастливо улыбалась. И отмахивалась беленькой ножкой.

Посреди торжества ко мне подкатила Лилечка и попросила отойти в сторонку.

— Слышь, Кир, тут такие дела, это просто невозможно. В общем, мне надо уйти. Прямо сейчас. Я потом скажу почему. Давай, как будто мы с тобой на воздух, подышать, я и уйду тихонечко. Ну, пожалуйста. Ну, Кир.

— Ладно. В любом ведь случае уйдешь.

— Ой, спасибо, ой спасибо. Ты себе не представляешь, ты мне так помогла!

— Лиль.

— Что, Кирочка?

— Лиль, Ульянка обидится. Ты не подойдешь к ней?

— Ой, Кирочка, лучше ты, мне уже некогда. Ты скажи ей, дескать, миллион извинений, туда-сюда, Лилечке жутко надо было уйти. Срочное дело, все такое. Скажешь?

— Скажу. Пошли.

— Ой, ты просто не знаю какая, самая лучшая. Мы вышли из ресторанчика. Глеб на мотоцикле, привалившись к фонарному столбу, ждал. Курил.

— Ну, познакомьтесь, — сказала Лилечка. — Это Кирюша, та самая, что Семеновой, которая замуж сейчас выходит, мы все в одном классе учились, то есть ей, как и нам, семнадцать лет — ранняя пташка, родители против были, потом согласились — куда денешься, когда вот, она Семеновой — лучшая подружка.

— Глеб, — сказал Глеб и выбросил окурок.

— Да, это я, — с некоторым опозданием подтвердила я слова Лилечки.

— Очень приятно, — сказал Глеб. — Лиль, давай быстрей. Опоздаем.

— И мне, — опять опоздала я.

— Кирюха, пока, большущее тебе спасибо, в общем, ну, ты все Ульянке объяснишь, как договаривались.

— До свидания, — сказал Глеб.

— Чао. Все объясню. Как договаривались. Глеб и Лиля уехали. Лилечка…

Лилечка. Всегда веселилась вдоволь. Кирюш, я зайду часиков в шесть. Это значит — недельки через две или через месяц, и не зайдет, а позвонит: дескать, давай, Кир, пойдем в кино. Я, ты, ну и Глеба возьмем. Нет, Ирка с нами не пойдет — поругались. Потом расскажу. Какое число? Март, четырнадцатое, или, погоди, нет, пятнадцатое. Нет, четырнадцатое. Когда? Ой, Кир, извини, я совсем забыла, я тогда не смогла, долго объяснять, ну, ты же меня знаешь. Кстати, Семенову позови. Где? А с кем свидание? Ба! Так я и знала. Совсем нас Уля забыла. Так я и знала. Ну, как же, Петя. Петя Петров. Ха. В общем, в шесть. Только не опаздывай.

Да, последний раз Глеба я видела четырнадцатого марта.

Кино.

— Нет, ну ты прям надоел, прям надоел, хватит кричать, неужели не понимаешь — нельзя, ведь это большие мальчики. Хватит! Раз плачешь, стой здесь, не иди за мной. Ты мне такой не нужен. Оставайся здесь один, если не слушаешься, если убегаешь от мамы.

— Ма-а-а-ама! — захлебывался от рева мальчик лет пяти и бежал, пытался догнать симпатичную раздраженную маму. Упал. Заплакал еще сильнее.

— Ну, все, все, успокаивайся, никуда я без тебя не уйду, здесь я, здесь.

— Не уходи-и-и, — продолжал всхлипывать мальчик.

— Ну, все-все, — продолжала успокаивать мама. Мальчишки лет десяти-двенадцати пускали кораблики. Лилечка что-то пела на ля-ля. Глеб — с красными ушами, руки в карманах. Походочка вразвалку.

— Девчонки, мы не опоздаем? — тихонько спросил он.

— Ля-ля-ля, — пела Лилечка.

— Опоздаем, — неожиданно громко сказала я.

— Ля-ля-ля, пела Лилечка.

— Ну и пусть, — чуть громче сказал Глеб.

— Ля-ля-ля, ля-ля-ля. Ля-ля-ля, пара-парарурам, — закончила петь Лилечка, улыбнулась, сделала реверанс.

— А я в детстве тоже кораблики пускал. И еще очень любил выцарапывать надписи на машинах. Обычно — ключом от квартиры. — Глеб усмехнулся.

— И я, — хвастливо ляпнула Лилечка.

— И я, — соврала я за компанию.

— Ни разу не засекли, даже странно, — продолжил Глеб.

— А меня увидели один раз, а я показала язык (Лилечка высунула язык) и убежала, я ловко бегала. А тебя, Кирюха, ловили?

— Да, было. Прямо за руку. Повели к себе домой, накормили, напоили чаем. Дальше поругали чуть-чуть: мол, если еще раз заметят — штрафанут. И угостили воблой, у них вобла на столе лежала.

На мгновение они замерли. Потом грохнули.

— Ну, Кира, выдумщица! — выдавил Глеб, хохоча.

— Ха-ха-ха, ну ты даешь, Кирюшка. Селедка! Ха-ха-ха! Я умираю от смеха.

— Вобла, — поправила я.

Лиля долго еще смеялась. Опоздали на полчаса, нас все же впустили, мы хрустели чипсами, болтали. Когда фильм закончился, мы вышли на улицу, я споткнулась, Лиля чихнула, а Глеб спросил:

— А о чем кино было?

Светлое утро понедельника. Было торжество, чей-то день рождения, пахали всю ночь: порхали полные подносы, пустые подносы, смайл. Сейчас — домой, спать.

— Пока, Лисичкин (все остальные уже разошлись), — сказала я и вышла из душного ресторанчика на улицу.

Глеб на мотоцикле, привалившись к фонарному столбу, ждал. Никого нет. Показалось. Ну да, Глеб же разбился. С ума сойти, полгода прошло. Мы о нем даже с Лилькой не разговариваем. Не хочется раскапывать — старая могила, лучше все аккуратненько разровнять, разложить букетики, прикрепить фотографию, ту, где он в марте, красноухий и немного застенчивый. Удивительно, что нет дождя, и, сразу видно, будет солнечный день. «Ля-ля-ля», — вдруг запела в голове Иванова.

— Все вы дураки, — сказала я вслух неизвестно кому.

Прослезилась — пришлось платочек достать. Услышала цоканье каблучков. Мимо прошли две девушки, у одной — очаровательные кудряшки, вторая помахивала изящной сумочкой. Девушки мило щебетали. Вот прошли.

— Кирю-у-уха! Это ты, или сон, или ты? Она нас не узнала! Ты подумай! А я заболталась, заболталась, мимо прошла, вдруг оборачиваюсь — а это же она!

Девушки (как оказалось, Лиля да Ира) подбежали.

— Как же ты нас не узнала! А мы с Ирихой помирились, а мы помирились, — повторяла Лилечка.

— Слушай, ты уже достала, сейчас, если не перестанешь орать, что мы помирились, опять поругаемся, — проворчала Ира. — Как жизнь, Кир, сто лет тебя не видела.

— Извините, девчонки, замешкалась, не увидела.

— Да ладно, Кир, — сказала Ира. — Ну, как у Петровой?

— Сын, позавчера.

— Ах да, она же беременная, — вспомнила Лилечка. — Так я и знала, что мальчик будет. Как здорово, как здорово! Давайте все вместе поздравлять пойдем, а?

— Давайте, — согласилась я.

— Погоди договариваться, — резонно заметила Ирина. — Лиль, мы тебя знаем, опять куда-нибудь исчезнешь.

— Ирин, ты чего, такое событие! Никуда я не денусь.

— Мы, Кир, созвонимся. Сегодня, — уточнила Ира. — А сейчас мы спешим. У меня практика, две экскурсии должна отработать, а эта вот (кивнула на Лилю) — поддерживает. Игрушечно-музейная душа. Восемнадцать лет, до сих пор на игрушки смотреть ходит. Тебе надо было не в своем строительном, а на экскурсовода учиться. Ты все наизусть в музее знаешь, Лиль.

— Ну и что, — сказала Лиля. — Это хобби. Я лучше вместе с Кирюшей в ресторане работать буду, уж давно хочу устроиться, там жутко интересно! Знаешь, Ир, там бои по выходным, как на ринге, ну и вообще, все такое.

— Ну да, конечно.

— Ах, так!

— Ира, вы не опоздаете? — спросила я.

— Ой, и правда. Побежали, Лилька. Кирюш, мы побежали.

Они побежали, цокая каблучками, перебраниваясь на ходу. Я пошла не спеша. Я уже подходила к дому.

— Кира! — окликнул дядя Вася. — А я гуляю — утренний моцион. Как жизнь, Кира?

Я в первый раз, наверно, не ответила, что паршиво.

— Хреново, пап.

Папа от этой неожиданности обрадовался:

— Кирюшенька, так это же прекрасно!

— Лучше некуда, пап.

— А как твоя подружка, Ульяна, кажется?

— Да вот, сына родила.

— Батюшки! Так она замуж вышла?

— Ага, в прошлом году.

— Ну, у меня нет слов. А ты что же так рано на улице?

— Я с работы.

— Вот кстати, давай поговорим. Кира, ты же хотела дальше учиться, хотела в институт.

— Пап, ну откуда ты знаешь.

— Мама твоя говорила.

— Ничего она тебе не говорила. Вы же не видитесь. Пап, не обижайся, пап. А без усов тебе очень идет.

— Правда? А как поживают твои кавалеры? А ведь признайся, дочь, ты влюблена, — подмигнул папа,

— Ну да, — сказала я. — Безумно. Я очень люблю.

— Я догадывался, я всегда догадывался! Наша дочь, наша дочь. Обязательно приведи его. Ну, как же, познакомиться. Обязательно. Мы на брудершафт. Разговор по душам. Как мужчина с мужчиной. Обязательно! — повторил он и упорхнул.

Поздравлять Петрову ходили вдвоем с Сидоровой. Бледная Петрова. Бледный Петров. Бледные Петровы (родители Петрова), бледные Семеновы (родители Ульяны). Все, чувствуется, изнервничались, напереживались. Все счастливы. Медперсонал, с цветами, машет с порога ручками. Стандартная контрольная фотография с ребенком наперевес.

А Лилечка Иванова пропала. Последний раз ее видели возле института. Лилечка, у которой в детстве были трудности с произношением и она все твердила: «Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла, (все время получалось «цапля пахла»)». Или: «Прыжок с подвыподвертом из-под выподверта». Или: «Всех скороговорок не перевыскороговоришь». Лилечка, которая так любила бывать в Музее игрушек.

Музей игрушек — гордость нашего города (большая коллекция старинных кукол и паровозиков. И у каждой игрушки — своя история).

Музей находится в самом красивом и тоже старинном здании, напоминающем башню. А чтобы попасть наверх, в зал тряпичных кукол и в тот зал, где игрушки не очень ценные и поэтому они не за стеклом, до них можно дотрагиваться, нужно подняться по крутой винтовой лестнице. В незастекленном зале была (есть ли она там теперь?) моя любимая игрушка — всего лишь сделанные из пластмассы лошадка, карета, кучер. А в карете — барышня в кошмарной ободранной шляпе (видимо, у барышни в начале была очень красивая шляпка, и ее стащил кто-нибудь, и работники музея заменили шляпку тем, что нашли). А у кучера были отличные торчащие усы.

Возвращаюсь всегда поздно. Электричка. Несколько счастливых, умиротворенных, пьяных лиц бомжей. Недавно случился интересный повтор: я задремала — и в вагон вошел Лисичкин с поднятой над головой жилеткой. И заорал:

— Дамы и господа! Кто желает проверить? У нас отличный стиральный порошок!

Иногда попадается некий Саша. Робкий взгляд, всегда с кожаным портфелем. Белый галстук, пестрый шарф. То есть наоборот. Удивительно вежливый парень. Саша ищет. Выбирает в основном стриженых брюнеток.

— Простите, у вас не занято? — вежливо спрашивает Саша у брюнетки и, получив разрешение сесть, устраивается напротив и зажимает девушку ногами.

— Вам удобно? — интересуется он, и перепуганная девица лепечет:

— Ничего-ничего.

— Саша, — представляется Саша. — А вы?

— Катя (Аня, Женя, Люда…), — еле слышно отвечает девушка либо молчит.

— Тезка, — как-то раз пробасила одна из брюнеток (не так давно).

— Саша? — сказал Саша и посмотрел вопросительно.

— Ну да, Саша, не Вася же, — очень дружелюбно и немного грубовато подтвердила Саша басом.

— Ах, извините, — извинился Саша, подхватил свой портфель и исчез в проходе.

— Псих какой-то, — пробасила Саша погодя…

— Катя (Аня, Женя, Люда…), — еле слышно отвечает девушка, либо молчит.

— Откуда же вы? Едете, я имею в виду? — спрашивает Саша.

— Оттуда, — пытается грубо ответить девушка либо молчит.

— Я тоже, — сладко молвит Саша (независимо от того, ответили ему или нет) и придвигается ближе.

— И не страшно одной в такой час? — изумляется он. — Ведь ходят всякие хамы! А также много пьяных.

— Ничего-ничего, — мямлит девушка и старается отвернуться, смотреть в окно.

— Все равно, страшно не страшно, а опасно таки. — Саша уже придвигается вплотную и шепчет девушке в самое ухо: — Вам удобно?

— Не очень, — дрожа от страха, отвечает девушка.

— Не очень? — удивленно приподымает брови Саша.

— Не очень.

— А все же — удобно или нет? — требует Саша точного ответа.

— Не удобно, не удобно, — истерично пищит девушка.

— Простите, — робко, участливо произносит Саша, — что обеспокоил. Всего хорошего. До свидания. Простите еще раз.

У меня светлые тусклые волосы. Но Саша меня запомнил — еще бы, сколько раз пересекались, ездим в одно и то же время. При встрече Саша чуть кивает. Как и сейчас. Вагон почти пуст. Тут, близоруко щурясь, вяжет старушка, там шумная компания играет в карты, а чуть поодаль кто-то читает книгу в бежевом переплете. Читающий человек выходит на предпоследней станции.

Я тоже поднимаюсь, иду в начало (мне так удобней). На мгновение показалось, что за мной гуськом все: мама, дядя Вася, Лилечка, Глеб, Петрова и Петров, Ира, хитрый Лисичкин, Матильда, дяди Коли (в обнимку), Хорек и Тушканчик (тоже в обнимку), ну и остальные, эпизодические.

Пятый вагон, четвертый, третий, второй, первый. Начало. Жду, когда приедем. Ну, вот и дождалась.

Платформа, фонари. Дождик, немного зябко. Иду домой. Мысли то собираются, то рассыпаются на слова, слоги, буковки, наскакивают друг на друга (соприкоснувшиеся становятся целым) или группируются в комочки и катятся, катятся, катятся по мозгам. Кое-где мелькают веселые, молоденькие, чуть бородатенькие семинаристы в рясах, в сопровождении улыбчивых спутниц в платочках и длинных юбках. Парочки, сталкиваясь, здороваются…

«Все-таки, — думаю, — я талантлива. Ну, кто еще так нарисует поросенка (у меня хорошо получается рисовать поросят)». Что же дальше. Один хороший дух сказал — это должно быть АХ. Лилечка Иванова (хха-ах-х-х — зеваю) пропала… через год… через полгода… окруженная елями… доказательство проверяется стиркой, итак, дамы и господа… редеют одинокие… то тут то там… Мой город. Я очень люблю. Прохладен, влажен, свеж… тут часто ветра… лужи всегда… я очень люблю… с ребенком наперевес… Глеб на мотоцикле, привалившись к фонарному столбу, ждал… молодой человек! Это же прикольно… Это должно быть АХ. И я очень, очень постараюсь… я очень люблю… техасская вонючка… сердечно… доказательство проверяется… ха. Поросят… наперевес… ля-ля-ля. Пара-парарурам… я так и знала… Кирюша, Ки-рюша… будете в прятки? Цапля чахла. Цапля сохла… а вдруг? Я очень люблю. АХ. И я очень постараюсь. Я возвращаюсь из… (из-под выподверта)… всегда поздно. Платформа, фонари… я возвращаюсь из… миллион извинений… я возвращаюсь… (хха-ах-х-х-х — зеваю)… Кира Бочерикова.

Отметить: Некоторые подробности из жизни (немного обо мне и моих друзьях)

Материалы по теме:

Рисянка Одно помню точно — водка стоила червонец. Несмотря на космическую цену за ней выстраивались не менее космические очереди. Наверное, они напоминали того самого мифического зеленого змия, с которым яростно боролось правительство.
Сермяжная сказка В некотором царстве, в некотором государстве жили-были король с королевишной. И была у них дочка Доллечка. Жили они в огромном пятиэтажном дворце. И крестьян своих они любили. И крестьяне их тоже любили. Выпьют, бывало, немножко, и давай короля с королевой качать на руках. Качают и песни поют.
Перемены Поменять свою жизнь. Что для этого надо? Мне как-то сказали: «хочешь перемен в своей жизни? Поменяй место жительства, поменяй работу и поменяй отношения с женщиной». Это тяжело.
Комментировать: Некоторые подробности из жизни (немного обо мне и моих друзьях)