Согласитесь, все-таки приятно собирать рюкзак. Особенно, если рюкзак не замызганный, как у пассажира электрички «выходного дня», и когда не пустыми бутылками его набиваешь, а когда он чистый, новый, специально купленный, черный, с тучей клапанов и пряжек, ремней и подкладок под спину. Когда складываешь туда одежду, хоть и свободную: майки, кроссовки, пуловеры — но все равно чистую и новую. А еше я купил специальный дорожный портфельчик для переноски бумаг и документов.

Короче, я улетал в Улан-Уде тащить группу американцев по маршруту аж до Хохляндии и Крыма. Улан-Уде в Бурятии, кто не знает.

За мной пришла машина (!!!), погудела под балконом, я… (тут личное), и отбыл в Домодедово. Домодедово — мой самый нелюбимый аэропорт в мире. Правильно его кто-то назвал «уринальным». Я бы добавил: «уринологический».

— Ты давно его не видел, — возразил мне водитель.

И оказался прав! На месте гниющей, разрастающейся параши строится (и в большинстве своем построился) белеющий, как парус, комплекс, с зеркальными стеклами и международного уровня внутренностями.

Люди, впрочем, работают все еще советские. К одной тетеньке на сдачу багажа клубилась очередь, другая же, в возрасте и под прической, за вывеской «бизнесс-класс» прохлаждалась рядом. Как оказалось потом, этих бизнесс-пассажиров было-то всего трое. Наконец, что-то в отдыхающей тетеньке проснулось, и она крикнула из угла рта: «Ко мне подходите!» Стоит ли уточнять, кто немедленно оказался первым, кто грохнул свой модный рюкзак на серую, неподвижную ленту транспортера.

— Это что? — брезгливо поморщилась тетенька, дергая за колосящиеся в разные стороны пижонские выпущенные рюкзачные затяжки. — Убрать!

Что ж, пришлось отползти от стоечки, на полу как-то связывать тесемочки, прятать концы. К бизнесс-месту уже толпились какие-то непонятные буряты. Наконец, я все связал, завязал, устроил, распихал бурятов и грохнул обратно свой рюкзак на транспортер.

— Вот, — говорю.

— Ну, а это что? — недовольничала тетка. — А здесь почему висит?

Она сама как-то все попереустроила, сердито так стала пялиться в паспорт. А мое правило, чтоб все улыбались всегда. Надо ее развеселить, думаю, приятное что-нибудь сказать.

— Какой аэропорт-то отгрохали! — говорю. — Заглядение просто!

— Ой-ты! — возмутилась она. — Не говорите мне про него ничего! Это вам одно удовольствие… — таким тоном говорят с детьми, когда они «балуются». — А я как до конца месяца доживу не знаю!

Оказывается, им по причине строительства урезали до минимума зарплаты, да еще и задерживают по полгода…

(В принципе, это можно сделать финалом. Но я попишу еще).

Я погулял, купил сигарет, поменял деньги, выпил пива в баре (времени оставалось навалом). Пошел курить на улицу, в зеркальном стекле полюбовался на свой туристический прикид, настроил пониже на плече портфельчик, чтоб он по-модному бил по жопе. Потом прошел тщательнейшую гребенку секьюрити, вышел в кишку, поболтался там, пока не подошел крутейший, похожий на черепаху, отдувающися пневматикой чрезвычайно импортный автобус…

Мое место было 12а. У окошка, понял я. Зашибись. Я еще надеялся, что ряд этот будет во втором салоне первым, перед стеночкой. В ТУ-154 это важно, в первом ряду больше места для ног. Впрочем, на свои места садились только европейского вида пассажиры, буряты почему-то лезли «на свободные». Со мной рядом, через одно сидение плюхнулась бурятка с палочкой. Около прохода. А в первый ряд через какого-то волосатого хиппи перелезал широкий такой бурят, что-то минут десять устраивался, сумки какие-то, почему-то в багаж несданные, пропихивал под сиденья. А потом обратился к хиппи:

— Назад не пересядете? А моя жена на ваше место, — и показывает на тетку мою с палочкой.

— Не пересяду, — говорит хиппи. — Я это место специально выбирал, у меня ноги длинные! — а и правда, он эдакий колонча.

Они с бабою что-то посовещались, потом бурят ко мне лицо между сидениями просунул.

— А вы не пересядите?

— Почему же… — говорю, — можно…

И пересел. Хиппи путешествующем в гражданке священником (он с отпуска возвращался от родителей), и мы славно провели времечко, толкуя на богословские и прочие темы. Я даже хотел исповедаться, мол, и время позволяет, да и к богу ближе… Но он не решился (священник, не бог), грит, обстановка неподходящая. Но действительно здорово интересно было. Причем, обоим.

— Никогда так быстро не долетал! — радовался мой поп, когда приземлились. — За беседою время быстрее летит. Тем более за такой…

Сказал, и убежал в сортир рясу одевать (неудобно же, увидит кто-нибудь из своих). А ко мне бурят перегнулся.

— Сумку подай…

У него же сумка спереди осталась, он ее как в начале установил удобно, так и не двигал. А она и не мешала, она под нашим центральным сидением лежала, где кроме моей куртки никто не летел — самолет шел полупустой.

— Так вы зайдите, — говорю, — с другой стороны и возьмите…

— Сумку подай.

Я озадачился. Может, не понимает? С русским туго? Я поднял сиденице, там стояла большая черная сумка с ручками.

— Так вы с той стороны зайдите и возьмите, — говорю. — Так будет удобнее…

— Сумку подай.

Ладно, думаю. Может ему через жену переступать неудобно, может еще чего. Взялся за эту зачуханную сумищу. Она тяжелая, большая… Поднимаю сумку, неудобно сука, что-то на уровень сидения поднял, он сверху помогает.

— За ручки взять не можешь? — он как-то недовольно это еще говорит, гад.

— Твоя сумка, ты и бери! — не выдержал я. — Че это я еще упира…

Вот тут он меня и ударил. Сумкой. Сумкой, которую я все равно, автоматически, поднял на уровень плеча. Чем-то жестким проехало по лицу, затылок отскочил от мягкого пластиглаза иллюминатора.

Я вскочил, пихнул (безрезультатно) ему в лицо убирающуюся сумку. И только увидел, как жена его по-русски спросила: «Ты чего?»

Я сел назад. Левое веко саднило и надувалось. Было обидно до слез — ведь я этому гаду даже место уступал! Я и в драку не хочу, побьют. Да и вообще… Короче, сижу. Себя ненавижу как бы…

А потом вернулся из сортира мой поп, подкатили трап, и мы чуть не первыми (но конечно позже «бизнесс-класса») выскочили на Улан-Удинское солнце. Поп неумело намекал, что его неплохо бы подкинуть до города, а я слушал внутри что-то другое. Этот поп и этот бурят…

Тут бы хорошо написать: «и было мне откровение». Нет, ничего такого-эдакого не было. Просто я что-то понял. Правильно/неправильно — не знаю, у бога ответа не спросишь.

Но понял.

А глаз все одно расцарапан. Видимо, пряжкой какой задел…