Заканчивалась сессия, Звонков уезжал обратно в Харьков, и мы пили отвальную в парке. Пили пиво.

— Та, в общежитие-то водку разливают, — с тоской в голосе рассказывал Олег. — Видеть уже не могу!

— А уж как я не могу! — возражал я.

Мы сидели на детской площадке, на таких брусьях (скамейки парочьи были заняты отдыхающими пенсионерами), ворочая ногами какие-то странные сучковатые ролики, похожие на нанизанные на шампуры деревянные шашлычины.

— Та, — говорил Олег, — никуда не уйду. — Массаж ступней. И детей сбережём от переломов.

И правда, мы устроились неплохо. В магазине, в холодильнике, нам остужали следующую пару, а когда Олег начинал крыть слишком крепко, мамочки даже не очень зверски на нас озирались. Впрочем, в общагу пойти пришлось — Олег напрочь отказался от идеи пойти поссать в кусты.

Он нырнул вглубь общаги, а я остался снаружи. Вокруг колбасились такие же алкоголики. Я отошёл подальше, встал под дерево. Поднял кверху голову. Вверху, задирая листьями облака, носились ветки. Одна из них остановилась прямо перед носом.

— Липа, — понял я по форме листа. — Это — липа.

И опустил голову, с нетерпением поглядывая на общажечью дверь.

И внезапно мне поплохело. Бывает такое спьяну, как ветер дунет на дерево весеннее, и оно уже стоит не изумрудной листвой покрытое, а гнётся под порывами, обнажая свою изнаночью, стволовую, тёмно-зелёную суть.

— Что, ярлык на дерево приклеил? — ругал я сам себя. — И больше тебе без надобности? Хули, главное как-то обозвать! А дальше, пускай стоит! Ссать ты на него хотел!

И тут я вспомнил, как мой сын, увидев в небе самолёт, задирает кверху пальчик и кричит:

— Ооой, велталё-тик! — он самолёты от вертолётов не научился пока отличать, если в небе, значит велталётик. — Папа, велталё-тик!

И радуется, главное, радуется…

— Ты чё сияешь? — вылез Олег из общаги, поправляя штаны. — Чего в небо-то выставился?

— Новый фэ-пэ придумал…

— Та ты заебал… — был мне дружественный ответ.

И мы пошли за следующим пивом.