3. МОСКВА: обрывки о мегаполисе

Мос-Ква. Как много в этих звуках… Да, немало: взмахи тяжелых крыльев и хоралы лягушек на далеких болотах, освобождение ботинка из навоза и бешеные скорости центральных проспектов, глубокие шахты метрополитена, царапающие облака серебряные шпили башен и еще многое, многое, многое. Изобразить такого монстра несколькими акварельными штришками просто нереально. Это будет лишь робкая попытка пояpусного анализа.

Дети подземелья

В Москве все раза в 3-4 больше, толще и выше по сравнению с Харьковом: цены, фонари, количество этажей в жилых постройках, охват бедер продавщиц, расстояния от дома до дачи и между подземными станциями.

Когда Город шумно просыпается, он, словно гигантский муравейник, начинает разбиваться на лавины в движении к ближайшему метро. У станции на Бутыpке продают семечки, группа скрипачей имитирует марш Мендельсона. Марш тонет в настающем рыке эскалатора. Ступеньки поджимаются, и глазам предстает еще один, подземный Гоpод, со своими детьми и проблемами. Его карта подобна Горгоне, 157 действующих пунктов.

Двеpи электрички захлопываются перед самым носом, но следующая приходит уже через сорок пять секунд. Внутpи нее — по-домашнему, разве что замаскированные динамики без умолку шепчут: «Гpаждане! Не позволяйте террористам взрывать наши поезда! Будьте бдительны к нарочно забытым ими вещам!»

Проходит время — и ты на «Менделеевской». Высоко над головой — хайвэй Садового Кольца. В переходе двое мохнатых парней орут «Пинк Флойд» под расстроенные гитары. Цветы, телефоны, цветы, открытки, плюшки, милицейский пункт.

Толпа рьяно уносит налево, и когда удается вырваться из ее цепких щупалец, ориентиры уже далеко. Вниз — не туда. Впpаво и чуть левей — «нет выхода». Нет выхода! И вдруг, подобно знамению, — спасительные трубы джазового оркестра увлекают наверх… «Китай — город» — электрички с обеих платформ идут в одном и том же направлении. Самая аномальная выносит на мост, где во всей вечерней красе восстает Калининский проспект.

Снова тоннели, тоннели — до бесконечности. Кто-то выпадает на платформу, очевидно, перепутав двери. Все дружно перешагивают и, словно на «американских горках», — ввеpх-вниз, ввеpх-вниз, вниз, вниз, вниз… Кому-то плохо. Кому-то хорошо. Где-то звучит фламенко. Где-то — Метро-2. Конечная…

Конечная… Надоело — пересадка на Кольцевую и глубокий сон под мелодию из соседних наушников… Бесконечная… «Просьба освободить вагоны!» Две пересадки, длинный-пpедлинный драконий хвост эскалатора. Старушки подметают пятачок перед кассами. Мальчик на флейте дарит гулким стенам «Одинокого пастуха»…

Хайвей

Шшш-шфу-у… Стрелой проносится нечто, вдалеке принимающее очертание поливочной машины, и новый сезон начинает движение. В Москве нельзя ходить медленно — даже старушки и инвалиды, и те устанавливают рекорды на стайерских дистанциях. Перейти дорогу на красный свет равносильно самоубийству — даже самые незначительные из них, шириной в киевский проспект Гагарина, таят в себе куда больше разного рода сюрпризов.

Безобидные, полупустые желтые трамваи и троллейбусы — за редким исключением, исписанные либо рекламами типа «Mentos. Такой освежающий» или «Fruttis для друзей» с соответствующим колоритом, либо вовсе отделанные в виде джинсов с молнией спереди, а иногда и сзади, — мелькают бумажными памятками для пассажиров, чтобы они не забывали свои бомбы.

Город просто поражает количеством дворников на улицах — как следствие, практически все его районы идеально чисты; недочет состоит лишь в несоразмерно малом количестве мусорных баков. Поэтому приходится в их поисках долго ходить с набитыми скомканными пакетами от чипсов карманами, и густо исписанными телефонными номерами пустыми пачками сигарет.

Снег может пойти в любую минуту, даже если небо идеально чисто. В этот момент желательно не находиться вблизи какого-нибудь фонтана, иначе есть вероятность остаться рядом в виде ледяной скульптуры. Милиция не особо часто появляется в людных местах. Приближение ее можно однозначно определить по бабушкам, торгующим сигаретами и черепашками у метро или марихуаной на Лубянке, — пятачке напротив главного здания КГБ. Власти ничего плохого тебе, как правило, не сделают — если при себе имеется паспорт и справка о предоставлении временной прописки. Жить в Москве без денег решительно невозможно.

После дождя и снега по бульварам — Тверскому, Цветному, Страстному — и переулкам Старого Арбата текут синеватые ручьи, и одетые в косоворотки дети пускают по ним кораблики из русских изданий «Плейбоя». Кораблики проплывают мимо бесконечного числа огромных рекламных щитов и столбов с надписями «Эта площадь продается» или «…сдается» или «Это пространство концептуализировано». Здесь все чего-то стоит, и каждый квадрат для чего-то отведен. Кораблики замирают перед Большим Театром и ждут возвращения основной его труппы из гастролей по Канаде. Быть в Москве и не побывать в театре — преступление. По крайней мере, так говорят, — вероятно, называя театром и то, что происходит вне его пределов.

Лето проходит почти незаметно, балуя случайными числами и неправильными дробями. Актеры играют раздраженно, как перелетные птицы, слетав напрасно за тридевять земель или попав не в сезон какого-нибудь Антананариву. А ты, сбежав еще до антракта и, пробиваясь сквозь кровавые листья у башни, вдруг вспоминаешь то, чего никогда не было. Но кто-то обязательно проходит рядом, и приходится возвращаться в реальность, через шумный полуночный парк, «к себе». Поливочная машина в мгновение ока проносится рядом, смывая твой след.

Башни

Москвич впитывает с молоком матери не только уникальную манеру растягивать слова, но и нестерпимое желание быть выше. Выше соседа, прохожего, себя. Люди становятся на цыпочки, ходули, покупают «гриндерсы» на двадцатипятисантиметровой подошве — лишь бы подавить этот зуд.

Обогнать саму себя в росте Москва пыталась всю свою историю. Деревянный Кремль — Кремль Белокаменный — Колокольня Ивана Великого… В XVIII веке возник запрет на строительство чего-либо выше этой колокольни — Жеребцову, придворному архитектору дома Романовых, даже пришлось снять два яруса с только что воздвигнутого Новоспасского монастыря, усыпальницы царской семьи. Но стоило лишь слегка расслабиться, и торчащий параллелепипед гостиницы «Россия» задал новый темп роста Московии — все выше, и выше, и выше!

Вообще, история — вещь спонтанная и крайне нелогичная. Светлый город Большой Китеж остался мистикой на тридцатиметровой глубине идеально круглого озера Светлояр, мирные Помпеи превратились в пепел под лавой взбесившегося Везувия, а холодная и негостеприимная Москва… Все круче, в самые тучи врезаются шпили семи ее высоток. И даже рядом стоящие с ними, более «мелкие» постройки, при единичном переносе, скажем, в Белгород, одним своим присутствием уничтожат его.

Но все они — лишь разогрев для МГУ! Как и вся Россия, «Универ» не избежал мистической нумерологии: 7 необъятных корпусов, 33 этажа в центральном плюс огромное копье бронзового шпиля, вкруг которого — покатый выступ. Если отбросить страх и сесть на самый его край, свесив ноги в бездну вечно ремонтируемого асфальта, Город обнажит себя почти полностью — в хорошую, солнечную погоду будут видны даже его дальние окраины, постепенно теряющие правильную четырехугольную форму, присущую центральным районам; консервные банки автомобилей будут крабиками ползти по ниткам проспектов, странным образом не задевая смешные разноцветные крошки предположительно людей…

Вечерами особо хорошо выглядит псевдо-венец мирового зодчества — Останкинская телебашня. В дожди и пасмурную погоду она становится мрачной и траурной или даже частично скрывается в низких облаках и туманах. Говорят, в приближенных к телецентру жилых районах высок даже процент самоубийств — из-за верхних колебаний башни, в ветер достигающих 13 метров в диаметре. Но ясными вечерами она наливается роскошными гирляндами огней, и в пересечении четырех лучей гигантских прожекторов становится подобной космическому кораблю на старте. Некоторым она напоминает шприц или — совсем не оригинально — фаллос.

Один из ярусов башни медленно вращается. Это зал-ресторан, оттуда — вся Москва на ладони. И, охваченный волнующим чувством полного спектра, ты пытаешься нежно накрыть ее второй, а потом, дома, уже повнимательней рассмотреть Воробьевы горы с Лужниками, Кремль, Садовое кольцо, Университет, Сокольники, поводить пальцем по лужице Патриарших и дунуть на «чертово колесо» аттракционов ВДНХ…

И после, видя прогуливающегося по Арбату пожилого москвича, ты понимаешь: то, что он касается земли — только видимость. Золотой песок в сединах, оставленный потоками московского времени, лишил его боязни высоты. Он мнит себя равным колокольне, намереваясь занять достойное, видное место среди куполов церквей, шпилей башен и рядом стоящих с ними, более «мелких» построек…

1996-1999

P.S. …Когда вдохновение оставляет меня на слишком долгий срок, я надеваю старое пальто, выхожу на улицу, сажусь в первый попавшийся троллейбус и еду до конечной. А затем намеренно кругами или по периметру добираюсь обратно…