Помню рабочий день, обычный, не яркий — не скучный, просто день, просто открытое окно и просто бубнящий приемник. Помню, позвонивший на радио слушатель попросил «Rammstein». Легкая заминка, и ведущий уже обретшим уверенность голосом сообщает в эфир, что «Rammstein» на этой радиостанции не формат.

Наш удивленный возглас — «Почему не формат?»

А мне хотелось именно не формат.

Что угодно, что не вписывается ни в какие рамки. Ни в какие приличия. Не скучное, другое, разное… Не знаю какое.

Моя жизнь меня утомила.

Все неописуемо!.. Неописуемо хорошо. И я таю.

Я истекаю водой и кровью, медленно растворяюсь, я не живу — ибо не представляю из себя ничего. Я живу в пустоте и с пустотой внутри.

Нет, у меня все было. Любимая работа и налаженный быт, личная жизнь просто супер…

Все аккуратно, красиво, бережно уложено в стопочки, чистое и выглаженное.

Мне захотелось нарушить этот порядок и чистоту чем-то нестандартным, несуразным и ярким, каким-то безумным сочетанием несочетаемого. Чтобы глаз резало… Чтобы было больно.

Однажды мне попал в руки рассказ Уильяма Гибсона. «Отель «Новая роза». Восемь страниц печатного текста поразили меня, как не поражали в свое время ни Шекспир, ни Булгаков. Чудовищная безысходность вынудила человека быть искренним с самим собой, и эта искренность отказалась слишком неожиданной.

Мне тоже захотелось чудовищной безысходности.

Чтобы не осталось выбора, и можно было бы признаться себе в чем-то, в чем никогда не было силы признаться. Чтобы мир был другим, ярким и острым, как чилийский перец, чтобы от него слезились глаза, и было горько во рту.

Это был миг.

Всего мгновение, когда мысль еще копошилась в моей голове и манила своей остротой и свежестью.

Глупо было пытаться что-то менять. Не хотелось делать больно любимым и близким.

Все устраивало так, как есть, ну и пусть оно вписывается куда хочет…

Нет, конечно, никто не бросился сломя голову искать приключений или что-то кардинально менять.

Все проистекало по-прежнему. Ровно и гладко проистекала жизнь и работа, ровно и гадко истекали остатки воды и крови из моего нутра.

Жизнь поменялась сама собой.

В ней появилась та безысходность, которой мне так хотелось.

Монстр, чудовище, которое, как детские игрушки одну за одной, отбирало у меня все то, что было мне дорого или хотя бы казалось таковым.

Все разрушилось постепенно. Я смотрела, как в его безобразных лапах корежились, плавились и рассыпались столпы, на которых держалась моя жизнь. Те самые аккуратные стопочки.

Во мне медленно росла боль. Я силилась удержать то, что еще оставалось, но все текло как вода сквозь пальцы. Медленно, как в кино, моя жизнь становилась кошмаром.

Рушилось все то, что еще недавно казалось таким привычно-незыблемым.

Я не понимала, что происходит.

Личная жизнь. Друзья. Быт. Работа.

Рухнул последний оплот.

Потом была пустая квартира, безработица и безденежье.

Одиночество обступило со всех сторон, стиснуло — не продохнуть.

Долгие, мучительные ночи, сказочно-кошмарные сны и серые рассветы.

Все перемешалось.

Когда я начала все обустраивать — не помню.

Потерялся тот момент, который многие называют переломным. Наверное, его просто не было. Все было так, как было и я жила этим смирением.

Постепенно исчез кошмар, и чудовище растворилось среди хлама, работы и осенней пыли.

Осталась боль, тупая, гудящая и сильная.

Я стала другой — злой и жесткой. Обострилось обоняние, а зрение стало избирательным.

Теперь я ношу очки.

Но даже без очков мир выглядит другим — ярким, острым и с горьковатым привкусом.

Цель достигнута.

Я всегда любила книги с несчастливым концом.