“You seem not to belong here. Where are you from?”

“Me? From nowhere! Ain’t that funny?”

Он сказал, что его зовут Байрон, и что ему 35. Имя меня удивило. Похож он был на исхудалого Микки Рурка с застывшей полуулыбкой на лице. В этом нереальном городе все было иным — и улыбки.

На бульвар Красных фонарей ложились длинные тени, потемневшие каналы тускло мерцали под светом рекламных огней. Огромные светящиеся губы, груди, фаллосы, даже невинного вида переливающийся розовый слоник — все издавало беззвучный зов, бесконечный, как вечереющее небо. Похоть и порок в карнавальном великолепии.

Я нашла культовый бар «Эскалибр» довольно легко — о нем рассказали накануне на тату фестивале немолодые байкеры. Байкеры были шумные, наколотые с ног до головы и совсем ручные. Позволили пофотографироваться с собой, не позволили себе ничего лишнего. Предложили травы и кокаина. От кокаина мы с подругой решительно отказались.

Рок-бар в сердце Амстердама. Это не со мной. Это сон не мой. И разлитый повсюду густой изумрудный запах, который ни с чем не спутаешь. Очень хотелось такого привычного пива. Просто — пива. А воды можно? Не помню, чтобы я говорила: «another joint».

Мотоцикл на стене, саунд добротного харда — приглушенно. Немноголюдно. Немного людно. Который час? Какая разница? Мое любимое измеренье без времени и пространства. И повсюду — бархатный запах, который ни с чем не…

Он подсел ко мне за столик, как неизбежный попутчик подсаживается в вагоне. В вагоне, полном теней и видений.

«А Вы, похоже, не отсюда?» «Я-то? Я — ниоткуда!»

Смех — это так кросскультурно, настолько эсперантно-одноязычно.

«И все-таки? Европа?» «Почти. Наверное. Украина». «О, я знаю Украину. Знаю Киев».

Сам он приехал сюда из Германии десять лет назад. Приехал — просто посмотреть, с одним рюкзачком, совсем без денег. И остался. Город, плывущий в сплетеньи каналов, падший ангел, не раскаявшийся в грехе. Его тяжело покинуть.

Траву здесь предлагали, будто шоколадки.

И еще он сказал, что приплыл в бар на своем катере (канал оглушительно беззвучно плескался у тротуара). Припарко… Пришвартовался у входа. Такой тут транспорт. «Можем покататься по ночному Амстердаму. Если ты не против». Я была не против. В моем отвратительно трезвом мозгу всплыла обида от жестокого выбора, когда днем мне пришлось отказаться от поездки по каналам, чтобы сходить к Ван Гогу. Значит все-таки — будет у меня экскурсия! Потом подумала, что совсем уж на халяву — некрасиво, и купила бутылку вина. Сфотографировались в баре напоследок. Даже не видя себя со стороны, я догадалась, что улыбка у меня теперь совсем такая же, как и у Байрона. Как у бармена за стойкой, как у влюбленной парочки у окна — немного застывшая, немного.

Катер стоял на месте, покачиваясь, а берега уносились назад, огни несуществующего города сливались в криво начерченные световые полосы по бокам. Мимо нас проплывали стоящие прямо на воде то ли дома, то ли баржи. Там живут люди, сказал Байрон. В световых проемах окон, как на залитой софитами сцене — выхваченные стробоскопом пантомимы, чужие уютные мирки. В Голландии, почему-то, не закрываются шторами.

Конечно, мы разлили вино по всему катеру — Байрон пытался открыть бутылку, одновременно вписываясь в поворот на немаленькой скорости. Остатки вина допивали уже прямо из горлышка, ветер все усиливался, и это смешило до истерики.

Мое любимое измеренье…

Время резко напомнило о себе телефонным звонком на мобильник. Друзья, у которых я обитала, уже ждали, волновались даже. Пространство тоже вернулось — Байрон подвез меня к тому месту, откуда рукой было подать до моего жилья.

«Да, это было классно. Очень! Спасибо тебе за эту красоту. Не верится, что завтра уезжать». «Послушай, а я тут живу недалеко. У меня есть аквариум и фотографии со всего света. Может, пойдем ко мне в гости?»

Такой обычный вопрос врасплох. Моя далекая любовь ждет меня за сотни километров, и вряд ли ты поймешь меня, Байрон, хотя и говоришь на отличном английском.

Но все-таки понял и уже писал на обрывке бумаги свой адрес и телефон, почти наощупь, под слабеньким светом берегового фонаря.

«Вдруг захочешь еще приехать — у меня можно остановиться без проблем. Напиши.» «Не знаю насчет приехать, правда. Написать — ну, не обещаю…»

Его рука была явно теплее моей.

Выпрыгнула на берег легко, не чувствуя навалившегося земного притяжения. Все-таки трава — не водка. Предельно ясное осознание беспредельности. За спиной не было шума мотора — неужели смотрит вслед? Точно, смотрит. Помахала рукой. Завелся и стал медленно разворачиваться. Что-то крикнул? Послышалось?

Маленький клочок бумаги полетел по ветру, как бесприютный самолетик. Спасибо тебе, Байрон. Ты уж прости, я не напишу. Но и не забуду. Вряд ли возможно забыть весенний Амстердам, где по тихим каналам плавает немецкий странник с именем английского поэта.