Оборотная сторона непорочности

С введением единобожия в мир пришло понятие добродетели. Извечная проблема добра и зла превратилась в противостояние добродетели и беззакония в умах человеческих. Заповеди разрубили душу на светлую и тёмную половину. Постоянное состояние самоконтроля примитивных движений души превращало человека в добродетельного. Преобладание вульгарных рефлексий в поведении — в беззаконника. Однако разум человеческий не уставал мелочно подсчитывать выгоду следования заповедям.

Уважение к порядочным людям заставило прочих задуматься: а нельзя ли и нам попробовать благодати? Фарисеи — извечное окружение сеятелей добра, ибо уважение — это власть. И очень соблазнительная для ловкого человека.

Лучшие умы издревле старались отделить зёрна от плевел: нелёгкая это работа. Злой и просто подлый люд легко мимикрирует, держась за схваченный кусок двумя руками. Потому в глазах мудрого внешнее благочестие ничего не значит и нарочитое следование заповедям — предосудительно. Торговля благочестием, выставление счёта Вседержителю за непроглоченные вещи — ересь и беззаконие: «разве может человек доставить пользу Богу? Разумный доставляет пользу самому себе» \Иов 22,2\. Только очень глупый напоминает Ему о своих заслугах — ибо отношения между человеком и Творцом не носят коммерческого характера. Заповеди — это не более чем дорожная карта, указывающая путь и рогатки на пути. Идущий наугад терпит бедствие, созданное своими же руками. Люди разумные идут на зелёный свет и уважают красный: это вопрос безопасности, а не хвастовства и торговли: «Что за удовольствие Вседержителю, что ты праведен? И будет ли Ему выгода оттого, что ты содержишь пути свои в непорочности?» \Иов 22,3\.

Однако фарисействующий, попавший в сети собственных иллюзий, вопиет к небу: как же так, мы же договорились- я выполняю Твои требования — а Ты мне за это платишь добром. Добрые Люди, слушая претензии несчастного человека, справедливо говорят: «верно, злоба твоя велика, и беззакониям твоим нет конца» \Иов 22,5\. Бедолага, окончательно надоевший друзьям криками о своей неоплаченной добродетели, получает в лицо слова нелицеприятные — его подозревают во всех смертных грехах. Он просто ловкач, пройдоха вселенского масштаба, который сумел скрыть от народа своё тёмное нутро — но Бог всё видит и воздаёт по существу, а не по форме. И нечего жаловаться, милый человек, что тебя отправили в концентрационный лагерь незаслуженно: «верно, ты брал залоги с братьев твоих ни за что, и с полунагого снимал одежду. Утомлённому жаждою не подавал воды напиться, голодному отказывал в хлебе…» \Иов 22,6-7\.

Прагматичность не в природе человеческой: голому расчету следуют беззаконники. Прагматик при всём своём кажущемся уме вызывает отторжение — люди инстинктивно чувствуют злую душу: «а человеку сильному ты давал землю, и сановитый селился на ней» \Иов 22,8\. Человек, суровый со слабыми и ласковый с сильными противен Богу: «вдов ты отсылал ни с чем, и сирот ты оставлял с пустыми руками» \Иов 22,9\. Люди короткого ума кичатся своей рациональностью: на всех вдов и сирот добра не напасёшься, а связи с влиятельными и сановитыми дают выгоду, не измеряемую деньгами. Ум лицемера ловчее обезьяны: его доводы слишком разумны, чтобы быть правильными.

Источник несправедливости

Откуда исходит зло и в чём его причина? Почему не теряет силы рука злодея и не слабеет голос его? Куда смотрит Бог при торжестве негодяев? Эти глобальные вопросы мучают Иова, и муки эти выливаются на головы терпеливых друзей потоками жалоб. Патриарх Страданий упражняется в оголтелой риторике — слушатели оппонируют.

Страдалец при всём своём отчаянии не теряет рассудка и всякую филиппику, направленную в огород Вседержителя, предваряет длинной преамбулой. Каждая его жалоба как минимум на две трети состоит из вводной части, где он от всего сердца славит Творца и льстиво восхищается Его всеведением, всемогуществом, неслыханностью и несказанностью. Извергая кучу не нужных по существу слов, он ни одного не бросает на ветер: в них тонет возможное обвинение в неуважении к Суду. Он прав: оппоненты, сидящие вокруг него, только и ждут возможности ухватить беднягу за язык.

Но после славословия Господу нашему следуют обвинения в несправедливости миропорядка. Он жалуется на то, что Иегова совершенно недемократичен. Пробиться к Нему на приём по личному вопросу невозможно: «О, если бы я знал, где найти Его, и мог бы подойти к престолу Его! Я изложил бы пред ним дело моё, и уста мои наполнил бы оправданиями» \Иов 23,3-4\. Он очень тактично упрекает Вседержителя в том, что его правосудие — это система тотального произвола. Мало того, что в здании Его суда нет дверей. Но кроме ужаса и сердечного сокрушения честному человеку здесь ждать нечего: «Но Он твёрд: и кто отклонит Его? Он делает, что хочет душа Его» \Иов 23,13\. После этого Иов даёт развёрнутую картину абсолютного торжества зла под небом голубым: «бедных сталкивают с дороги, все униженные земли принуждены скрываться» \Иов 24,4\. Беспросветна доля труженика: «жнут они на поле не своём, и собирают виноград у нечестивца» \Иов 24,6\.

Иов не силён в политэкономии: наёмный труд и капитал, прибавочная стоимость и стоимость рабочей силы — не его конёк. Его возмущает только ужасающе низкая оплата труда рабочего в Израиле: «наёмники ночуют без крова и без одеял на стуже, мокнут в горных дождях и, не имея убежища, жмутся к скалам» \Иов 24,7-8\. Странное дело: читая некоторые речи Иова, как бы слышишь отрывки из Манифеста коммунистической партии.

Наряду с описанием невыносимых страданий древнееврейских трудящихся, Иов с горечью говорит о сладкой жизни угнетателей. Иова травмирует даже не сам факт злодеяния, а пронырливость и вездесущность, которую проявляют делатели зла: «лёгок такой на поверхности воды, проклята часть его на земле, не смотрит он на дорогу садов виноградных» \Иов 24,18\. Безнаказанность ловких людей настолько разрушает систему базовых ценностей, что Иов буквально срывается на крик: «пусть забудет его утроба матери, пусть лакомятся им черви, пусть не останется о нём память, как дерево, пусть сломится беззаконник» \Иов 24,20\.

Чтож — к таким пожеланиям присоединятся все Люди Доброй Воли. Особенно те, кому беззаконники изрядно оттоптали хвост. Ловкие люди в ответ пожалуются на недостаток гуманности и нетерпимость своих жертв — ибо надо же и им чем-то питаться? По-своему они очень правы. Но на чьей же стороне Господь? По мнению Иова, в извечном споре палача и жертвы Он всегда держит руку сильного.

Гордость бедного человека

Для неудачника все люди — априорно нечестивцы: либо актуальные, либо потенциальные. Бедняга считает каждую копейку в чужом кармане и стонет: доколе Бог будет терпеть беззаконие! Даже похороны негодяя являются предметом более чем внимательного рассмотрения. А там и смотреть нечего: впереди несут ордена, покойник едет на телеге, а за ним — сонмище мелкого люда, которому свежепреставившийся протежировал. И все плачут! Где же правда, и кто рассудит?

Иов в своих размышлениях вслух во всём обвиняет Вседержителя: Он глух к голосу умирающих, Он слеп к сладкой жизни недостойных людей, Он создал условия для самореализации неукротимых злодеев. И после всех этих обвинений Иов ещё продолжает спрашивать: за что его наказали? Да за такие философствования на людях в нормальном обществе человека отправляют в пионерский лагерь на реке Колыме — копать огород на вечной мерзлоте или гонять комаров на лесоповале. Но Господь терпелив и милосердие Его не знает пределов: мало ли что несчастный человек скажет не подумав! Не хватать же его за язык по каждому пустяку: язык-то у человека не казённый.

Друзья — люди тёртые и знающие жизнь не понаслышке — уже и не пытаются урезонить бедолагу. Ибо знающие люди видят столько несправедливости, что уже перестали её считать. Просто Иову в который раз напоминают, что он не прав в принципе: «и как человеку быть правым перед Богом, и как быть чистым рождённому женщиной?» \Иов 25,4\. Требовать у Господа правосудия не могут даже светила небесные, «тем более человек, который есть червь, и сын человеческий, который есть моль» \Иов 25,6\.

Никто не спорит: Бог всегда на стороне больших батальонов, длинноствольных пушек и межконтинентальных ракет. Но всему этому видимому безобразию есть веские причины. И не твоим скудным умишком, глубокоуважаемый, судить о законах бытия.

Но не судить никак невозможно: человек — венец творения и царь зверей. Уму его нет предела, его лысина подпирает небо. Его громовой рык разносят радиотелескопы по всем галактикам. К тому же черви и моль не способны вести научную дискуссию и сплетать паутину слов. Иов переводит стрелки и когтит оппонентов личными упрёками: «как ты помог бессильному, поддержал мышцу немощного! Какой совет подал ты немудрому, и как во всей полноте объяснил дело! Кому ты говоришь эти слова, и чей дух исходит от тебя?» \Иов 26,2-4\.

Бедняга категорически отвергает сравнение человека с молью и червяком: ему чудится оскорбительный намёк. Собственная непорочность как проказа изъела его душу червем гордыни. Ещё немного, и он закричит голосом Босяка: «Человек — это звучит гордо!» Чтож — может быть и так. Только Будда утверждал, что просто родится человеком — уже большая удача. Неважно каким — но не более того. А претензии к существующему порядку вещей все мудрые люди советуют высказывать перед зеркалом: оно умеет хранить тайны и не даёт неправильных советов.

Укрепившись на гноище

Упрямый человек упорствует в своей истине: а ведома она только ему самому. Окружающие его так не считают и признают упрямство за ересь — а он обижается на них искренне. И как же ему не обижаться, если его обидел сам Господь: «жив Бог, лишивший меня суда, и Вседержитель, огорчивший душу мою» \Иов 27,2\. Но Он не торопится оправдываться перед человеком, который сделан из всякого подручного материала.

Не устаёт Иов утверждать свою невиновность: «не скажут уста мои неправды, и язык мой не произнесёт лжи!» \Иов 27,4\. То есть он говорил, говорит и будет говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Неслыханная сила духа нужна для этого — и все это знают. Но не к подвигу клонит свои речи обиженный человек: ему надо укрепить свою позицию в споре с друзьями, которые совсем не уверены в нём — а тем более в его словах. Легко бросать слова на ветер и клясться тем, чего нет — и люди знают об этом.

Укрепившись на гноище, Иов отвергает любую критику своей позиции: «далёк я от того, чтобы признать вас справедливыми, доколе не умру, не уступлю непорочности своей» \Иов 27,5\. Непорочность — это честь, достоинство и деловая репутация — пресловутые огонь, вода и медные трубы. Трудно отдать их без боя, тем более что друзья склоняют его к мысли о совсем чуждом ему смирении. Какое там смирение: Иов деловой человек и свой кусок он отдаст только вместе с зубами: «крепко держал я правду мою, и не отпущу её, не укорит меня сердце во все дни мои» \Иов 27,6\. Действительно: вот уже идёт 27 глава книги Иова, а главный персонаж ещё ни разу не признал своей неправоты. Зато он открыто говорит, что все, кто вокруг него — виноваты априорно, говорят только глупости, вместо аргументов просто издеваются над сироткой. А сиротка имеет волчьи зубы и нордический характер — ему пальца в рот не клади — руку откусит: «враг мой будет, как нечестивец, и восстающий на меня, как беззаконник» \Иов 27,7\.

Непроходимая гордыня и каменное невежество человека видны всем и каждому. Он настолько возомнил о себе, что любого оппонента считает закоренелым негодяем, достойным геенны огненной. Все, все кто с ним хоть в чём-то не согласен и осмеливается иметь своё мнение — как минимум пройдохи и ловкачи. Добрые Люди обходят такого человека стороной, ибо остановит его только пуля в голову. Но что делать, если пороха ещё не изобрели? Терпеть его словоблудие, которое он уверенно считает словом божьим?

Между тем Иов простодушно призывает друзей поменьше болтать и лучше послушать мудрого и бывалого человека: «вот, вы всё и сами видали, и для чего вы столько пустословите?» \Иов 27,12\. Люди видят, что бедному человеку хоть кол на голове теши — он будет отверзать уста свои и умничать со вкусом. И нечем закрыть ему рот.

Не успели люди погрузиться в тяжкие раздумья, как оголтелый упрямец снова преподносит им сюрприз: как ловкий адвокат, он без перехода начинает говорить прямо противоположное тому, что говорил вчера. А вчера он утверждал, что Бог держит руку притеснителей и во всём даёт им потачку — а притесняемые Его не интересуют. Нынче он уверен в обратном: незавидна, ох незавидна доля злодея: «если умножаются сыновья его, то под меч, и потомки его не насытятся хлебом» \Иов 27,14\.

Далее он, как горный орёл, обозревает время и находит, что беззаконник в принципе живёт напрасно: чтобы он не крал, всё станет ему поперёк горла или достанется другому: «он строит, как моль, дом свой и, как сторож, делает себе шалаш» /Иов 27,18\. В принципе идея о том, что собиратель чего бы то ни было является только сторожем, а не потребителем, очень плодотворна. Каждому — своё: один накапливает, и тем жив, а другой расходует — потому что безрукий. Награбленное в конце концов попадает в руки добродетельных. Если они не лицемеры, то глобальное равновесие добра и зла восстанавливается. Если это фарисеи — начинаются судебные иски по поводу реституции, компенсации, восстановления попранных прав и прочее. Иными словами, в дом ловкача приходят беззаконники и отнимают всё, вплоть до последней рубашки. Но не для себя они грабят, а для праведников. Упрямый стяжатель превращается в грузового осла, развозящего подарки для добрых людей — недаром же у него такие длинные уши.

Время беды человеческой

Плодоносно время беды человеческой, ибо ветры судьбы бросают его в прах, доводя до самой сути своей. Когда у белки останавливается её колесо, когда у часов выпадает их пружина, и когда муж чувствует дыхание старости — приходит время экзистенциальных вопросов. И появляется время подумать, ибо некуда больше бежать, нечему больше сжиматься и незачем высоко поднимать голову.

Если человек математически точно получает только то, что заслужил, то неразумно кричать «за что» и горько жаловаться, размазывая по лицу слёзы самосожаления. Видимо, подошло время провести переучёт событий собственной жизни — причём желательно сделать это нелицеприятно, иначе зачем? Репетиция посмертного суда никому не помешает — ведь тем легче будет протекать сама итоговая процедура.

Если верно, что Богу более угодно раскаяние одного грешника, чем непорочная жизнь сотни праведников, то настоящее бедствие — это неспособность искреннее отказаться от устаревших, эгоистичных, низменных мыслей и поступков. Попавший в руки Бога живого кричит криком, радуя завистников и смущая добрых людей, ибо помочь несчастному невозможно.

Легко сказать тому, кого пытают физически или нравственно: прогони свою алчность, гнев и глупость — и будешь свободен. Но неуместно: эта троица в активной форме достигает до неба. Кроме того, устойчивые привычки — та самая наезженная колея — всегда сильнее человека, а потому советы постороннего всегда воспринимаются как издевательство.

Как человеку мобилизовать все резервы разума, если тело кричит от боли, а душа уже корчится в аду? Ведь ум его буквально разрывают на части волны ужаса. Причём мнимые страхи не менее свирепы, чем реальные. Клин вышибают клином: страху человеческому можно противопоставить только страх Божий. Сила настоящего идеала неизмеримо больше любых других сил, потому давно сказано: «вот, страх Господень есть истинная премудрость, и удаление от зла — разум» \Иов 28,28\.

Если верно, что мудрые боятся Бога больше, чем людей, а просто умные никогда не торопятся ко злу, то возникает вопрос: чего хочет Он и что такое зло? Иов всю свою личную арию стучится в эту дверь, пытаясь выяснить: что Ему от него нужно? Вроде бы человек формально соблюдал устав, и вдруг его разжаловали в грешники без объяснения причин. Может, надо соблюдать устав не формально, а с душой, не за страх, а за совесть? Но о совести Бог ничего не говорит, и не даром: она — как воздух, которым можно дышать или задыхаться, а страх — он всегда конкретен. Он здесь и сейчас. С совестью толковый человек всегда может договориться, а страх Божий невыносим. Когда он есть.

Старые и добрые времена

Никто не возбраняет человеку предаваться воспоминаниям, ибо раньше всё было хорошо. Раньше нивы были тучнее, вода мокрее и девушки красивее. Раньше я был молодым и сильным — а теперь старый и больной. Раньше меня все боялись, а нынче я всех боюсь.

Вот если бы вернулись старые, добрые времена, «когда светильник Его светил над головою моею, а я при свете его ходил среди тьмы» \Иов 29,3\. Всё видно тому, кому Господь лично светит — кроме самого себя. Ибо видит человек свои отражения во многих вещах — себя не замечает. А увидев себя со стороны во время бедствия — настойчиво просит, чтобы жизнь вернулась в нормальную колею и всё стало, «как был я во дни молодости моей, когда милость Божья была над шатром моим» \Иов 29,4\.

Человек, объятый ужасом, просит только о главном — поначалу. Пусть вернутся те времена, «когда ещё Вседержитель был со мною, и дети мои вокруг меня. Когда пути мои обливались молоком, и скала источала для меня ручьи елея!» \Иов 29,5-6\. Итак — верните мне детей, да чтобы в доме из ниоткуда был избыток продуктов. Всё вроде очень скромно и законно, но человек усердно расшифровывает: молоко и масло только аллегория гораздо больших желаний. Говорят, что хотеть не вредно. Ещё как вредно — говорит опыт всей жизни человеческой, ибо желаниям нет конца. Как профессиональный нищий, Иов начинает с малого и просит кусочек хлеба. Как тут отказать? Но не дай Бог выполнить скромную просьбу: следующая претензия будет касаться торта. И так до бесконечности — вечное «дай».

Слов нет, у Иова в прошлом — огромные заслуги перед людьми. Когда он служил хозяином Иерусалима и выходил на улицу, то «юноши, увидев меня, прятались, а старцы вставали и стояли» \Иов 29,8\. Cуровый был хозяин, раз молодые негодяи едва его увидев, скрывались с глаз долой, а старики, которые уже не могли бегать, почтительно стояли. Но не только старики благоразумно тряслись от страха: «князья удерживали речи свои, и персты полагали на уста свои… Голос знатных умолкал, и язык их прилипал к гортани их» \Иов 29,9-10\.

У Иова явно были большие трудности с демократией, а права человека он понимал очень своеобразно. Это же надо было так запугать людей, чтобы молодёжь бежала при его появлении, как от татарина, старики стояли по стойке смирно, а князья, как девушки на выданье — только молча смотрели себе под ноги, не дыша. Видимо, раскрывать рот при Иове было небезопасно: одно неосторожное слово — и человека отправляли в концентрационный лагерь. Впрочем, говорить можно было, но только приятное патрону: «ухо слышавшее меня, ублажало меня, око, видевшее меня, восхваляло меня» \Иов 29,11\. Иными словами, не только работники культуры, но и весь партийно-хозяйственный актив толкался за право поцеловать землю у ног повелителя.

Казалось бы, немного мышьяка или пуля снайпера должны были прервать столь оголтелую тиранию — потому как сильные люди не любят долго унижаться. Или всё-таки любят? Однако в уме диктатору никак нельзя было отказать: он по примеру Ивана Грозного, Владимира Ленина и Адольфа Гитлера твёрдо опирался на городскую чернь. Как завоёвываются симпатии черни, давно известно: надо унизать сильных и возвысить слабых при широком стечении народа. Народ очень любит представления такого рода и отсвет этой любви падает на народного заступника: «Потому что я спасал страдальца вопиющего и сироту беспомощного. Благословение погибавшего приходило на меня, и сердцу вдов доставлял я радость» \Иов 29,12-13\.

Казалось бы, с возрастом человек мудреет, но Иов сохранял детскую наивность до седых волос. Он свято верует, что именно он — источник правды — и нет её более ни у кого из живущих: «Я облекался в правду, и суд мой одевал меня… я был глазами слепому и ногами хромому. Отцом я был для нищих, и тяжбу, которой я не знал, разбирал внимательно» \Иов 29, 14-16\. Легко защищать обездоленных — ибо им много не надо на первых порах. Невелика это заслуга — если делается с целью привлечения народных симпатий. И просто это сделать, ибо государственная машина разжуёт самый крепкий орешек: «сокрушал я беззаконнику челюсти, и из зубов его исторгал похищенное» \Иов 29,17\. Чтож — сильный человек априорно набрался грехов по самые серые уши и тут разыскивать нечего: в его зубах — только похищенное. Главное — это иметь желание сокрушить эти челюсти.

Так и функционировала административная система, построенная Иовом, опираясь на страх сильных и злорадство слабых. Чтобы люди не скучали, он постоянно организовывал образцово-показательные процессы, а потому «слава моя не стареет, лук мой крепок в руке моей» \Иов 29,20\. Очень важный момент, пропущенный доктором Фрейдом: массовые казни усиливают потенцию. Наивные учёные-гуманисты никак не могли понять: почему люди так любят кровавые зрелища? Всё очень просто — крепчает тот самый «лук», и местные женщины умиротворяются надолго, и ходят они довольные во всей своей непорочности.

Иов абсолютно уверен \ вот что «лук» несгибаемый делает!\ в своей правоте и остро чувствует свою святость и всесильность в рамках доверенного ему Богом сельсовета. С чистыми и ясными глазами невинной девушки, ни разу не солгавшей, он смотрит на благоговеющий перед ним народ: «ждали меня, как дождя, и как дождю позднему, открывали уста свои» \Иов 29,23\. И легко и трудно править идиотами. Легко потому, что они смотрят тебе в рот и свой открывают только в немом восхищении. А трудно потому, что от страха совсем отупели люди: «бывало, улыбнусь им, они не верят, и света лица моего они не помрачали» \Иов 29,24\. И этот товарищ, от случайной улыбки которого вздыхал с облегчением весь Иерусалим, твёрдо уверен в несокрушимости своей чести, достоинства и деловой репутации. Насчёт деловой репутации — очень может быть: бизнес у него шёл явно неплохо. Но ария Казанской Сироты, которую все, начиная с Господа Бога, обидели, недостаточно убедительна.

Тотальная справедливость

Иов уже 25 веков не нуждается в оправданиях, поскольку находится в лучшем из миров. Но миф об Иове — это концентрат жалоб человека на жизнь и оправданий перед жизнью. Жалоб на всеобщую несправедливость и оправдание в собственных глазах. Ибо что ещё нужно человеку, кроме возможности вволю потыкать в чужие язвы и уверенно прикрыть собственные? Да так прикрыть, что и самому уже не видно?

Главный постулат Иова — он никогда не отступал от воли Господа и всегда имел ввиду интересы пролетариата. Заповеди Бога и страдания вдов и сирот заполняли его душу без остатка. В каждом своём выступлении он толковал об этих вещах либо по одиночке, либо совокупно — в надежде, что капля по капле камень сточат и ему поверят на слово.

Однако оставшиеся верными друзья — такие же как он, главы соседних с Иерусалимом райисполкомов — люди тёртые и знающие жизнь не понаслышке. Обвиняемый сам раскрыл им \но только в 29-й главе своей арии!\ механизм власти во вверенном ему Богом городе, имя которому — Непреклонная Справедливость. И он сам дал оппонентам полный набор контраргументов.

То, что юная городская шпана пряталась при его появлении — хорошо только с одной стороны. А с другой стороны, стоит только копнуть нелицемерно статистику органов правопорядка: не обнаружится ли там, что вся молодёжь выросла в обстановке тотального доносительства и теперь боится только палки?

То, что старики встают при появлении Иова и даже больные ложатся по стойке смирно — скорее плохо, чем хорошо. Если Иов — святой человек, то ему все будут оказывать должное уважение. Но святость Иова более чем сомнительна — это скорее очень ловкий пройдоха, а совсем не Иисус Навин. Так что подобострастность немощных вызвана страхом, а не благоговением.

То, что простонародье молчит — только хорошо. Но хорошо только тогда, когда ответственные люди не боятся высказать своё мнение на собрании равных. Князья же при Иове боялись открыть рот так же, как и пенсионеры и подростки. Вот друзья, расстроенные бесконечным упрямством подсудимого, говорили Иову: ты, многоуважаемый, демократию, гуманизм, права человека, свободу слова печати и собраний засунул в одно неприличное место. Да так глубоко, что даже Господь Бог не может их так найти. А всё потому, что Иов с утра пораньше идёт в суд и скрупулёзно разбирает уголовные дела, нередко высосанные из пальца. Зная болезненную страсть хозяина к защите прав человека, ловкий народец строчит кляузы на ближних своих без устали и не ленясь. Дети доносят на родителей, покупатели — на продавцов, ученики — на учителей, холопы — на господ. При таком режиме невозможно спокойно грабить и убивать — но невозможно и жить. Воздух вокруг Иова насыщен миазмами страха и неуверенности: кто первый донесёт. И легко дышится в такой атмосфере только мелкому и подлому люду — это его территория и его воздух. И напрасно Иов рассказывает о том, как искренне любили его подопечные — уважения таких людей следует стыдится.

Ссылки на личную порядочность и доброту Иова неуместны: правитель — это инструмент народа. И как инструмент он должен быть только эффективным. И не его задача колоть добрым людям глаза тем, что у него только одна жена и что он не берёт взяток: этим должны хвастать его подчинённые, но не он сам.

В старые, добрые времена честные и порядочные люди у власти не могли принести много вреда: средства устрашения были ещё не развиты и самое главное — народ был неграмотен. Добродетельнейший Максимилиан Робеспьер в последние месяцы жизни гильотинировал в среднем по 50 душ врагов народа в сутки — и тем держал в страхе Божьем всех сильных людей Парижа. Все остальные трудящиеся твёрдо знали, что в столице живёт святой человек, который калёным железом искореняет скверну и заботится о благе вдов и сирот.

В 20-м веке Владимир Ленин и Адольф Гитлер — люди очень честные и лично порядочные, бессеребренники — взялись каждый в своём сельсовете защищать униженных и оскорблённых от произвола сильных. И преуспели только в том, что отдали своим подзащитным на поругание самое большое сокровище — европейскую культуру. Получилось так, что несчастные люди, почуяв свою силу и своё время, использовали эту культуру как туалетную бумагу. Что ж: культура — явление многогранное, её вполне можно использовать и для очень утилитарных потребностей. Увы, увы: тотальная защита справедливости начинается как донос, протекает как бойня, а заканчивается как выгребная яма.

Убого текущие дни

Убого текущие дни наполняют душу отчаянием. Нет оружия против убогости: она непобедима во веки веков. Как хвост у собаки, как придорожный камень, так и река жизни у нищего больше напоминает глухое болото.

Вот сбросили человека с высокого места, одели в гнойные раны и выбросили за границы бытия. Он оставлен наедине со своими мыслями, а они не дают ему скучать: воспоминания о сладости прошлого рвут душу. А она ещё живая и кричит от безутешности, кричит: разрушен внутренний мир. Бог перестал кормить меня и лелеять как своего избранника — за что? Друзья не утешают, а зовут к покаянию. А Иову не в чем каяться: он чист, как слеза младенца, и перед Богом, и перед людьми.

Если бы только плохие воспоминания мучили его — так нет! Он спустился к подонкам общества — а нравы в этом социальном слое бесчеловечные. Одно хорошо: страдалец впервые столкнулся со своими же отбросами: «а ныне смеются надо мною младшие меня летами, те, которых отцов я не согласился бы поместить со псами стад моих» \Иов 30,1\. Что взять с детишек, растущих на помойке: им необходима особая злобность, чтобы выжить в жестоком мире. Они, как стайка шакалов, нападают на всех, кто слабее — оттачивают растущие зубки, приобретая навыки мелкого зверья. Однако ведь и они тоже создания Божьи и имеют какие-то права на существование.

Но Иов тоже не заслужил серьёзной благодарности за обращение со своими рабами: в порыве своего адвокатского красноречия он сознался в жестокости, которая вопиет к небесам. Как только подёнщик от старости не мог выполнять свою работу — его выгоняли из дому: «сила их рук к чему мне? Над ними уже прошло время» \Иов 30,2\. В Древнем Риме старых рабов вывозили на пустынный остров — коротать оставшееся время самостоятельно. Иов не тратился ни на какие извозы — благо, кругом не земля, а каторга: «бедностью и голодом истощённые, они убегают в степь безводную, мрачную и опустевшую. Щипают зелень подле кустов, и ягоды можжевельника — хлеб их» \Иов 30,3-4\.

Кто пробовал ягоды можжевельника, тот знает: они не очень вкусные, а сытости в них нет никакой. Но не в этом дело: Иов поступал с отработанным биологическим материалом как рачительный хозяин — бизнес не терпит сантиментов. Не можешь больше работать — ешь можжевельник. На всех стариков милостыни не хватит, да и разве не сказал Учитель: «падающего — подтолкни»? Можно сказать, что Иов всё же поступал как гуманист и либерал, ибо никчемных членов общества вполне можно было бы перерабатывать на удобрения, костную муку и прочие полезные вещи. Но поскольку он проявил слабость, то образовался последний круг общества, им же и созданный: «Люди отверженные, люди без имени, отребие земли!» \Иов 30,8\.

Очень красиво и возвышенно поётся в старинной песне: «гнилой фашистской нечисти загоним загоним пулю в лоб, отребью человечества сколотим крепкий гроб» — вот только обычно бывает так, что вскоре и сам поющий радостно попадает в ряды отребья человечества. А после этого с надрывом вопиет: за что, Господи? Когда Иова с Божьей помощью выкинули из города, это отребие встало перед ним, как международный трибунал: «Они гнушаются мною, удаляются от меня, и не удерживаются плевать перед лицеем моим» \Иов 30,10\. Да, это очень плохие манеры — плевать на человека, даже если он лично выбросил твою семью на мусорник. Страдалец, обиженный Богом, видимо, пытался навязать своё бесценное общество отверженным — а те его не приняли. Вообще-то обидчивость нищим не к лицу — но тут, видимо, обиды были до самого неба. Удивительно негуманные люди: вот бывший палач к ним со всей душой — а они его больше чем не любят — «с правого боку встаёт это исчадие, сбивает меня с ног, направляет гибельные свои пути ко мне… ужасы устремились на меня, как ветер, развеялось величие моё, и счастье моё унеслось, как облако» \Иов 30,12-15\.

Люди богобоязненные, изо всех сил удаляющиеся от зла, слушая эти душераздирающие стенания, должны искренне радоваться мировой справедливости: есть Бог и жив Вседержитель! Он своевременно раздаёт всех обидчиков в руки обиженных, наглядно показывая всем зрячим вселенскую гармонию. Но Иов гнёт свою линию — во всём виноват Бог, которого он так любит: «Ты сделался жестоким ко мне, крепкою рукою враждуешь против меня» \Иов 30,21\.

У Иова — девичья память и даже ещё хуже: он не помнит и начала своей очередной оправдательной речи. Ведь начал он с того, что вокруг города скопилось масса никчемного народу с семьями — те самые, что едят траву и можжевельник. И это те самые отбросы общества, которым он так праведно управлял много лет. А в конце с невероятным апломбом спрашивает у Бога, который всё это видит: «не плакал ли я о том, кто был в горе? не скорбела ли душа моя о бедных? Когда я чаял добра, пришло зло, когда ожидал света — пришла тьма» \Иов 30,25-26\. Как не плакать — конечно плакал Иов — чай, не демон, а живой человек. Только слёзы у него были крокодиловы, а он об этом не знал: крокодилы в Иерусалиме не жили долго. Обидели сиротинушку, ох как обидели злые, жестокие люди: «я стал братом шакалам и другом страусов» \Иов 30, 29\. Шакалы, говорят, народ мерзкий и вполне могут соперничать с Иовом в плане богобоязненности. Насчёт страусов ничего не могу сказать: может, это вполне приличные люди. Если только не прячут голову в песок.

Последнее слово Иова

Последнее слово Иова очень поучительно: чистый пример для юношества. Ни на йоту не отступая от прежних позиций, он подробно и со вкусом перечисляет все грехи, которые он не совершал. Во всяком случае он уверен, что не совершал. Святая простота человеков!

Первый грех, на который Иов так и не сподобился — это девушки: «завет положил я глазам моим, чтобы не помышлять мне о девице» \Иов 31,1\. Действительно, это подвиг, ибо юные, воздушные создания совлекли со стези добродетели множество людей. Все религии говорят тоже самое: тот, кто часто смотрит на девиц, плохо кончает. Сами девицы, правда, иного мнения.

Однако Всемирный Страдалец не сходя с места выдаёт себя с головой: «Какая же участь мне от Бога свыше? И какое наследие от Вседержителя с Небес?» \Иов 31,2\. Бедняга понимает религиозность, как торговую сделку: я выполняю заповеди, а Ты мне за это платишь наличными или услугами. И при этом Иов несокрушимо уверен в своём благочестии! Такая наивность и простодушие достойны той самой девицы, на которую нельзя и смотреть, а не сребробородого старца и государственного мужа в придачу.

Иов уверен, что всегда был далёк от мелочных интересов времени и не торопился никого обманывать: «если я ходил в суете и нога моя спешила на лукавство — пусть взвесят меня на весах правды, и Бог узнает мою непорочность» \Иов 31,5-6\. Однако Иов был царьком в Иерусалиме — при такой должности можно не суетится, но разве можно не интриговать? Хотя если обвиняемый привык действовать силой, то мог и не лукавить без серьёзных причин.

Далее Иов утверждает, что никогда не принимал решений по настроению и не брал взяток \Иов 31,7\. Неуклонное следование Закону без примеси личного — его стезя как государственного деятеля. И верно: если налоговых поступлений достаточно, то зачем пачкать душу взяткой? А если дать волю своим прихотям, то можно быстро стать игрушкой в руках ловких людишек.

И опять бедолага возвращается к половому вопросу. Действительно, в этом мире кроме девиц есть ещё и женщины, которые положили себе завет: беспрестанно испытывать мужчин на предмет непорочности. Иов и тут не ударил лицом в грязь: «если сердце моё прельщалось женщиной, и я строил ковы у дверей моего ближнего — пусть моя жена мелет на другого, и пусть другой издевается над ней» \Иов 31,9-10\. Видимо, современники Иова немало упражнялись в ковах с чужой женой, раз он мечет громы и молнии по этому поводу. Можно себе представить, сколько доносов он выслушал на эту щекотливую тему, чтобы так рассердиться.

Между тем Иов считает себя первым в мире правозащитником: «если я пренебрегал правами слуги и служанки моей, когда они имели спор со мною… то пусть плечё моё отпадёт от спины» \Иов 31,13 и 22\. Чтож: если Иов снисходил до выслушивания жалоб своих рабов на себя самого, то права человека в его владениях были на должной высоте и с толерантностью было всё в порядке.

Кроме того, Иов клянётся и божится, что он — гуманист до мозга костей: «отказывал ли я нуждающемуся в просьбе, томил ли я глаза вдовы? Один ли я съедал кусок мой, не ел ли от него сирота? Ибо с детства он рос со мною, как с отцом, и от чрева матери моей руководил я вдову» \Иов 31,16-18\. В те славные времена существовали кроме рабов только две категории граждан, лишенных гражданских прав — сироты и вдовы. Со вдовой всё понятно, а сирота не означает малолетства: это человек, всех родственников которого Господь прибрал тем или иным способом. А их, сирых, оставил жить — наверно, для вразумления и исправления каких-то неведомых грехов. Они не стали отребьем человечества и потому могли найти приют в доме богомольного человека.

Иов клянётся, что не страдает алчностью: «полагал ли я в золоте опору мою, и говорил ли сокровищу: «ты надежда моя?». Радовался ли я, что богатство моё было велико, и что рука моя приобретала много?» \Иов 31, 24-25\. Пренебрежение к деньгам естественно для вождя племени, ибо власть его основана на неписанных законах рода. Жаль, что обвиняемый не уточнил: откуда это рука его не брала много? Овцы и виноградники, о которых вскользь упоминается в материалах дела, никак не могут дать много: это функция транзитной торговли и финансовых операций. Остаётся, разумеется, ещё грабёж соседей — но при условии, что они не могут дать сдачи. Судя же по количеству иногородних друзей, Иов мог ходить походами только очень далеко. Но куда? И где тогда проникновенная сага о его ратных подвигах? Но на все эти нелицеприятные вопросы подсудимый отвечает ссылками на Божий промысел и личные отношения с Творцом. Но кто этому поверит?

Иов категорически отрицает наличие у него гордыни в какой-либо форме. Друзья его, пока ещё имели силы спорить, напоминали ему неуклонно: сам факт желания судиться с Господом — проявление чудовищной гордыни и самомнения. Но страдалец смотрит на проблему под другим углом: «прельстился ли я в тайне сердца моего, и целовали ли уста мои руку мою? Это тоже было бы преступление, подлежащее суду, потому что я отрёкся бы тогда от Бога Всевышнего» \Иов 31,27-28\. До тех пор, пока Господь хранил его, Иов пребывал твёрдым фаталистом: в том, что я получаю, нет никакой моей заслуги. У меня нет ни воли, ни самосознания, ни желаний, кроме того, чтобы угодить Творцу. Подобный ригоризм совершенно оправдан для человека неискушённого и недалёкого. Но ведь есть и другая сторона медали: без целования собственной руки некорректно говорить о непорочности — ибо в чём заслуга твоя?

И злорадство не свойственно герою этого мифа: «радовался ли я погибели врага моего, и торжествовал ли, когда несчастия постигали его? Не позволял я устам своим грешить проклятием души его» \Иов 31,29-30\. Злорадство — самая бескорыстная, самая альтруистическая форма человеческой радости. Чужое горе всегда вызывает чувство глубокого удовлетворения — кто-то стал ниже на социальной лестнице. И человек радуется, как будто нашёл на дороге пять копеек. Но у Иова не было врагов в городе — таковые быстро умирали: он был абсолютный хозяин душ человеческих на своей территории.

Прислугу свою Иов голодом не морил: дворня ела за одним столом с ним самим. Для тирана это очень разумная практика: никто ночью не отрежет голову благодетелю из-за пустяков. Кроме того, он руководствовался известной поговоркой — гость в дом — Бог в дом. А посему: «странник не ночевал на улице, двери мои я отворял прохожему» \Иов 31,32\. Слава хлебосольного и богобоязненного человека никому не повредит. Кроме того — странники в те времена заменяли электронную почту, телевизор и осведомителей.

Иов ни от кого не скрывал личную жизнь — тем более, что у Хозяина личная жизнь всегда является общественной. «Если я скрывал проступки мои, то я боялся бы большого общества…» \Иов 31,33-34\. Поскольку Иов подчёркнуто холодно относился к женщинам, вина не пил, не предавался другим, ещё более предосудительным видам отдыха, то скрывать ему действительно было нечего. Ел он вместе со слугами и странниками — не выдавая даже пищевых пристрастий — если они и были. А всё свободное время проводил на главной площади, разбирая доносы односельчан друг на друга.

Завершил своё последнее слово обвиняемый тривиально: просьбой к Богу выслушать его и удостовериться лично в том, что Иов ни в чём не виноват. Как будто забыл человек, что Он всё видит, всё слышит и всё знает. На этом закончились жалобы и самовосхваления Иова. Используя любую аудиторию, бедный человек назойливо толковал о своих уникальных несчастьях и своём неповторимом величии. Наконец он устал ныть и все вздохнули с облегчением: слава Богу!