Куда пойти молодому человеку, куда направить стези свои, какие цели ставить перед собой — коренной вопрос всех нравоучений, альфа и омега проповеди, смысл и сущность отеческих наставлений. Ибо прочее всё — суета и томление духа — говорит Екклесиаст. Ибо всё прочее говорится от пустого сердца и не вовремя: наставить ребёнка может только мать, наставить взрослого — только Вседержитель.

Дети везде одинаковы преимущественно тем, что не отличаются от своих отцов: все мы ходим по кругу, только круги бывают разные. Старый конь борозду не испортит, но и молодой от неё далеко не уйдёт. И если даже лихая доля занесёт его в чужие страны, то он и здесь будет нарезать круги и пахать новое поле удивительно похожим образом.

Сыновьям царя Соломона при всей их многочисленности не грозило уйти за пределы окружной дороги. И потому, что отец их работал в городе наследственным мэром, и потому, что за городскими огородами и выгонами кончалась Ойкумена. Всю жизнь им придётся жить в тесноте и обиде на брата своего. И ласкать слух свой речами зависти, а язык свой испытывать на точиле злобы. Велик соблазн впасть самый доступный юношеству грех насилия.

Дети царя Соломона не составляли исключения: проповедь свою он начинает с предостережения от плохой кампании. Дурное влияние улицы сказывается только тогда, когда падает на благоприятную почву. Если таковой не заложено, то улица, при всей её злоказненности, многого не добьётся. Однако есть проблема элементарной глупости: под воздействием харизматичных мерзавцев ребёнок может оступиться раз — но на всю жизнь. Поэтому папа заклинает детей своих: «сын мой! Если будут склонять тебя грешники, не соглашайся!» \Притчи 1,10\. Как всегда, сети зла очень просты: юноше от души предлагают войти в коллектив, имеющий целью уличные грабежи. Силки эти заключают в себе всю приманку: романтика злодейства, прямое действие, общее распоряжение награбленным.

У проповедника нет убедительных аргументов против такого образа действий, что заставляет его быстро перейти к бичеванию общесоциальных пороков. Его не слушают, или слушают формально — поскольку царя нельзя игнорировать. Соломон — традиционный образец мудрости — понимает, что народ только и ждёт, когда же говорящий устанет. И обрушивает громы и молнии на дураков: «Доколе, невежды, будете любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание?» \Притчи 1,22\.

Однако жители Иерусалима — народ тёртый и бедовый, изощрённый во всяком лукавстве — к проповедям отца города, видимо, привыкли. И тогда партсобрания происходили при полной явке, и тогда люди бывалые с трудом удерживали зевоту. И чем же можно пронять этих глупых и буйных невежд, чьи ноги так торопятся ко злу? У проповедника оружие — только слово. Если вы, уважаемые, не послушаете меня и станете привычно спешить ко злу, то будет вам всем очень плохо, ибо «в глазах всех птиц напрасно расставляется сеть» \Притчи 1,17\. То есть Бог всё видит и нет для него ничего тайного и скрытого. Только глупый невежда старательно роет яму и таится в засаде: Господь рано или поздно отдаст его в руки собственных беззаконий.

«Зато и посмеюсь я вашей погибели, порадуюсь, когда придёт на вас ужас» \Притчи 1,26\. Проповедник опускается до злорадства над грядущими неприятностями своих достойных слушателей. Малый человек живёт в кругу своих низменных интересов: круг этот очень маленький и более напоминает карцер. Скорбь и теснота уже давно одолели его. Теснотой больше, теснотой меньше — разница невелика и несущественна. Они упорствуют в своём невежестве и изощряются в упрямстве — хоть кол на голове теши. Ибо упрямство и невежество — человеческий способ существования. А меняют его только тогда, когда меняется жизнь человеческая. Или заканчивается — что в известном смысле одно и тоже.