Новогодняя история

Новогодняя история

Новогодняя история
…Я шел от Пушкинской площади по улице им. Горького в сторону метро «Маяковская»…
Но — сразу себя перебью: хоть это невежливое занятие, других перебивать…
А — себя? Вежливое?
Несомненно, ибо ты себя не просто перебиваешь, но — дополняешь, что чрезвычайно важно для твоего понимания окружающими…
Итак, я себя перебью…

Шел я от Пушкинской площади к…

Понятно уже, откуда я шел и куда — только неясности сразу возникают… В виду нескольких вопросов…

Первый: «Зачем я шел от Пушкинской площади не к метро «Площадь Пушкина», а — к Маяковке?»

Второй вопрос: «Почему я использую анахронизмы и называю много раз уже переименованную улицу названием, которое она носила при Советской власти?»

Есть еще третий вопрос — но я с ним погожу, и отвечу на первые два.

Итак, догадливый читатель давно уже понял, в чем дело: описываемые события происходили в те времена, когда еще не было остановки метро на Пушкинской площади, а улица пролетарского писателя Горького гордо носила свое имя, даже не думая меняться на Тверскую.

А чтобы экскурс в то время был еще более полнее, скажу — тогда никакого парка напротив Макдоналдса не было.

Со скамейками и светящимся маятником на доме…

…Впрочем, есть ли и теперь маятник — я далеко не убежден…

Хотя, в чем я и убежден — что в те времена его еще не было, как и парка…

И Макдоналдса, как я уже сказал — не было, ибо в том помещении находилось кафе «Синяя птица», где обычно собирались очереди, как в Мавзолей…

А вот что было в те времена — так Мавзолей. Это — точно!

Он был — впрочем, как и теперь есть…

…«Синяя птица» славилась своей снобской публикой, которая пила коньячный напиток за большие деньги, ходила в пиджаках /без них в кафе не пускали/ и покупала в туалетах запрещенные наркотические таблетки со звучными названиями, типа «Циклодол», который ничем не отличался от аспирина…

А не отличался он оттого, что таковым по всем своим химическим формулам и являлся: он и был самым банальным аспирином…

Но чтобы закончить с топографией — о сквере…

Которого тогда не было…

А было… Было здание бывшей типографии Сытина. На том самом месте… Где сквера еще не было…

…Здание было настолько добротным, что когда его пытались разрушить, то лишь по случайности все близлежащие дома не упали…

Или — не по случайности, а мастерство разрушителей сыграло роль?

…Дом — длинный, долгий, как ладонь профессионального нищего…

По нему то били огромными железными ядрами, то взрывали направленными взрывами — ничего не помогало…

Впрочем, что-то помогло — недаром же, на его месте потом появился парк?

И не сам появился.

А с помощью солдат стройбата, которые ночами жгли костры и жутко матерились в звенящем ледяном воздухе: ясное дело, парк решили разбить зимой.

Как и этого — сломать…

…Дом ломали месяца полтора — и теперь солдатам надо было наверстывать сорванный план: они трудились сутки напролет в свете костров и прожекторов и все это напоминало либо картины Босха, либо — Ленинградскую блокаду во время бомбежек…

Но если уж закончить про дом Сытина /не слишком логично было, возможно начинать говорить о нем — но теперь уж можно и закончить/ так вот: в нем со стороны фасада была длиннющая такая столовая с вечно грязными окнами во весь первый этаж…

И называлась эта столовая просто и понятно: «Столовая»!

…Буквы были большие, но растянуты по длине фасада так, чтобы было по букве на 5 метров, хотя бы…

И потому получалось, что название было возможно прочитать только с другой стороны, почти прижавшись к памятнику Пушкину. Прижавшись спиной, конечно — а лицом к улице имени пролетарского писателя Горького. Спиной — к Пушкину, лицом — к Горькому: тут можно даже увидеть нечто важное, присущее той эпохе — однако я сделаю вид, что этого не заметил…

Итак, издали можно было прочитать название…

А вот вблизи никакого названия и не получалась и только буквы прыгали в глазах — без связи и понятия: «С»… «Т»… «Я»…

То есть, посторонний человек, попавший на улицу Горького по соседству со столовой и не мог знать, что в доме Сытина находится столовая…

Правда, он не знал и о том, что это дом Сытина.

Однако это — не столь важно…

Ведь наличие дешевой столовой в самом центре Москвы — намного важнее для любого человека знания истории, ибо каждый предпочитает ощущать суп и второе не в лубочных картинках дореволюционного издателя, а — у себя в желудке…

…В столовой иногородних не бывало…

Конечно, я никогда не лез там с дурацкими вопросами — «Вы иногородний или нет?»…

Ну, в глаза бросалась хорошо скрытая нищета посетителей…

Иногородние так не приезжали тогда…

Если у них сумки были /а они были — и даже чемоданы…/, — то ухоженные… Не новые, нет — но вот с металлическими уголками, с пряжками без ржавчины, и вообще — пахли гуталином…

И ботинки у них гуталином пахли…

Не тем, которым абиссинцы московский народ дурачили, без запаха и надежности…

То есть — не абиссинским гуталином.

А — кубанским, рязанским, не знаю каким — но настоящим таким гуталином , настоящим как голые колхозные девушки в реке или карта черноземной области…

И одежда тоже отличалась у иногородних…

Даже не одежда, я неверно сказал — отношение к ней…

Вот — москвич…

Сшил его дедушка себе костюм из шеврона /материал такой, без сносу — если не перебарщивать с его ежегодным употреблением/.

Сшил и сшил… Прожил жизнь — и успокоился…

То есть, дедушка успокоился — костюму на покой можно только в следующем тысячелетии… Он это знает — и не расслабляется: как что — на штопку готов. На перелицовку, но только не в утиль!

Итак, дедушка — отгоревал свое, завещал сыну фамильное богатство…

Тот — по нисходящей. Тоже завещает…

Ну, вот и носит данный костюм внук удачливого дедушки как-то так стыдливо, будто лично он привык ходить в брабантских кружевах, а тут — отдал он их в чистку фрейлинам, ну и в ночи какой-то залетный костюм на него напал, как тать, сам наделся — и вообще, прилип как банный лист к телу…

Или — иначе…

…Делает такой вид московский человек, будто у него костюмов — сто, и только сегодня он позвал капельдинера, а тот — о оплошал: вместо привычного графского одеяния и принес с пьяных глаз обноски кучера.

А тут уж и оделся доверчивый москвич, и в свет выехал — глядь!

А одеяние — не то!

…Ну, погоди — мерзкий капельдинер: страшно накажу — будет тебе вместо бургундского рейнское!!!

…Совсем не то — человек иногородний.

Вот и костюм одной эпохи и одного материала с москвичом, и поношенность — такая же, ан — нет!

Гордо плывет он в нем, будто капитан в рубке крейсера «Аврора»!

Ну, да!

Ему ж этот костюм как родовое имение: в нем поколения прожили, женились, крестились, в те же командировки ездили, с начальством о главном говорили!

…Да он хмелеет от своей приобщенности к истории в виде этого самого костюма: вот что! Не стесняется — хмелеет!

…Но я не о том: просто попытался пояснить, отчего не было в той столовой иногородних: не пахло там ни гуталином настоящим, да и шевиот костюмов не блистал, а — мерцал.

…А столовая … Столовая была удивительная…

…Вообще, если вот представить, Пушкинскую площадь — камнем…

А что?

Тем, на котором написано, куда пойти и что будет…

Как в сказках.

Лежит камень в грязи тающего снега, а на нем и написано: «Налево пойдешь — то-то будет, направо — того-то уже и не будет…»

…Хотя, камень мы оставим на потом…

Тогда — с чем сравнить Пушкинскую площадь? Ту — в прежнем ее виде — которой больше нет?

Сравнить ее и можно только с тем, чего больше нет: с кафе «Синяя птица» и столовой под названием «Столовая»…

Так и сделаю…

Вот, на той самой Пушкинской площади два потока шло: один — в кафе, другой — в столовую…

Было и еще два потока — к самому памятнику Пушкина и в сторону Елисеевского магазина /который тогда тоже был, хотя и не совсем, как во времена существования типографии Сытина/.

Но это — с другой стороны, а я ее не беру…

Потому что там не сделали ни сквера.

Ни часов с маятником, ни Макдоналдса…

Там все и теперь так — как было, а в моей истории надо главное понять: в ней главнее то, что было до того, чем стало то, что есть теперь…

Ну, это постепенно станет понятно…

Постепенно…

…Да… Улица разделялась на два потока…

Один — выстраивался в очередь, в такую очень демонстративную очередь в кафе, а другой — нырял в столовую: он стеснялся очереди, как и любого прилюдного действа…

Нет, ну в кафе стоять — это престижно…

И пусть все тебя замечают, пусть: это говорит о приобщенности, элитарности, нескольких рублях, который удалось стащить у бабушки из кошелька после получения ею пенсии…

А — в столовую?

И вообще — откуда возьмутся туда очереди?

В кафе — да…

Там как зашел — сел, как сел — заказал, а как получил заказанное — надо время тянуть, потому что уже на второй заказ денег может и не остаться…

Надо сидеть, сверкать глазами по сторонам и томно потягивать коньячный напиток, протяжно и жалко о его неимоверной дороговизне, но при этом всем своим видом объясняя: «Вот… Утомлен изобилием блеска и развлечений… Так вот, сложно, я и живу…»

Люди как попадут в кафе — так и застревают… Оттуда — и очереди…

…А в столовой рассиживаться нечего: забежал, быстренько поел — и убежал восвояси, чтобы не вникать во всю горестность и неуютность окружающего тебя люда, у которого и руки синеют от постоянных переживаний, как у тебя, и аппетит неутолимый — как у тебя.

И вообще — все как у тебя: даже костюм дедушкин такой же…

…В кафе том было такое шевеление отдельное — не у раздачи горячей, но дурнопахнущей пищи, а в углу, у окошка — неподалеку от кассы — с надписью: «Обеды на дом»…

Дощечка над окошком была из фанеры, ее прокрывали не единожды белой масляной краской, а потом обновляли красной краской буквы…

Но — ничего не помогало: только знающий мог понять, что идет речь об обедах на дом, а не о бедах с адом…

Нет, это не каламбур — в свое первое посещение я именно так и прочитал надпись, а потому и удивился ужасно, что помогло мне и разобрать — уже терпеливо и тщательно — так смутившую меня невнятную надпись…

Шевеление у окошка было постоянным — не только в обеденное время. Или — во время похожее на обеденное…

И вообще — я заходил чаще в столовую вечером, когда сумерки струились раздавленными сливами по ботинкам, и песок скрипел, и в животе бурчало от тоски и голода…

Я работал сторожем неподалеку, всего в двух домах — вот и забегал в столовую перед ее закрытием: ждал все, что не проголодаюсь, выдержу, сэкономлю нужные мне на портвейн 20 копеек… И — жутко боролся с низменными своими инстинктами в смысле подчинения желудку… Однако, победить голод получалось не всегда — и когда я не выдерживал, то бежал в столовую — мимо очереди в кафе, которая смотрела на меня без жалости и с призрением… …

Поскольку я тратил на еду лишь рабочее время, то слишком я и не торопился…

Еще я не спешил потому. Что суп, скажем, в этой столовой всегда продавали холодный почти, и это были щи с осклизлой морковью… Щи были, щи… Хотя название у них часто и было разным — вроде, рассольника, борща или бульона с фрикадельками… Но — всегда это были холодные щи…

Их надо было не только есть — но и проглатывать, а потому я и не спешил никуда: сидел, ел и — пытался медленно проглотить…

Хотя вот водку глотать, скажем, лучше сразу — тогда она проходит внутрь…

И касторку тоже…

А щи — исключение.

Говорю по опыту: их глотать медленно надо…

Если, конечно, надо…

Итак, я наблюдал за движением у окошка «Обеды на дом»…

Люди там толкались разные — и даже не в них дело…

Да. Там были женщины в толстых шубах, худые женщины без шуб, домашние работницы с визгливыми голосами и барышни неопределенного возраста с хроническим насморком, переходящим в скрытую чахотку…

Там были и мужчины — но какие-то невыразительные совсем, вроде злостных алиментщиков, которые оправдываются на судах врожденной импотенцией…

Не люди завораживали меня в своем движении — а … Судки…

Судочки — так их нежно называли все, кто с ними имел дело…

Судочки!…

Садок — это что-то из рыбной ловли.

Судно — это уже не из ловли, а — больничный ночной горшок для великих нужд…

Правда, есть и плавающие суда — как и есть мы, на судах этих сидящие…

Или — говорили о садочках? Маленьких садиках?

Именно в те времена я прочитал рассказ своей сумасшедшей кузины о девушке, которая вешается в яблоневом саду…

Она все песню поет: «Ах, пойду я во садок…»

А поскольку героиня рассказа была не менее несчастной и сумасшедшей. Чем моя кузина — она взяла и повесилась… В саду… На яблоне… Среди яблок…

…Судочки… Или — как их там? Понятия не имею…

Вот, мои друзья — дзенские люди — говорят: «Главное — не назвать, главное — показать и увидеть…»

Они правы…

Ну, судочки это или садочки были? Какая разница?

Меня тогда завораживало богатство нержавейки — это раз. И многоэтажность этих судочков — два.

Нержавейка — сверкала… И форма была пристойная у этих самых…

Суд… Сад…

Округлая форма, кукольная и изящная: маленькие такие кастрюльки, как из жизни фей, которые не едят поганых щей — а больше вкушают яства, отчего-то пахнущие зефиром и мармеладом…

Судочки были маленькие… Блестящие. Красивые во всем их нержавейном совершенстве…

Это, конечно, поражало…

И еще то, что они строились в несколько этажей, скрепленных единой ручкой…

Ручка была тоже из нержавейки и, отполированная множеством ладоней, состоящих из перчаток и варежек, блестела ярче, чем все звезды, собравшиеся некогда по весьма спорным причинам, над Вифлеемом…

…Нет, многоэтажные судочки никогда не были для меня символом роскоши…

Я не стремился к роскоши, решив уже в возрасте трех лет умереть в полной нищете и от стертых ног, будучи непризнанным художником…

Данное решение посетило меня после того, как моя двоюродная бабушка /что была намного безумнее, чем моя же безумная кузина/ прочитала мне книгу «Памятник крестоносцу» Кронина…

Нет, не роскошь… Думаю, меня потрясло в тех судках непонимание мною сверкающего мира, который — рядом, но до которого никогда не достать рукой…

Мы жили в одной реальности — я и эти судочки…

Мы даже виделись…

Но — никогда не пересекались…

Или вот мне так постоянно есть хотелось?

И я на эти судочки глядел очень жадно — ибо в них была не одна, а целых несколько порций? И — всякого разного, вплоть до компота?…

Нет-нет… Для меня дело было не в их содержимом — дело было в них самих…

…Я был тогда очень стеснителен…

То есть, выглядел я довольно наглым — и даже наглым очень, чрезмерно, вне границ и приличий…

Однако, наглый вид — это обычно полная гарантия стеснительности…

Несомненно, я никогда бы и не поговорил ни с кем из тех, кто брал эти самые сверкающие судочки в виде обеда на дом…

Я бы просто не решился…

Трудно себе представить вопрос, который реально задать, когда хватаешь человека за руку с судочками и говоришь…

Нет, спрашиваешь…

Нет, даже невозможно представить…

Но однажды за мой столик уселся старик с этими самыми судочками…

Он их поставил рядом с моей тарелкой, а потом откинулся на спинку стула и , прикрыв глаза, вдруг сказал…

— Здесь я провел лучшие свои годы…

У меня чуть щи через уши не полились от удивления…

Я даже оглянулся по сторонам… Ну, в сказках про даосов часто бывает: сидишь — во дворце, а кажется — хлев… Или — наоборот…

— Здесь? — не поверил я и тут же пожалел старика…

Наверное, он был еще более безумен, чем моя двоюродная бабушка — которая, если подумать. Была не безумнее героини рассказа моей безумной кузины…

— Здесь…

— В кафе?…

Старик не ответил…

— Когда тут была Мезозойская эра… — пожевав тонкими, голодными, судорожными губами — будто из воздуха слизывая крошки, — сказал вдруг он. — Тогда тут не было дома Сытина… А потом не стало дома Сытина — он превратился в столовую… Я — из дома Сытина, вы — из столовой , но мы оба с вами из Мезозойской эры… Понимаете?

…Конечно, я не понимал…

Впрочем, он заранее об этом догадался…

— Как вы думаете? Это — ваша Москва?

— Моя… А чья же еще? — честно ответил я…

…Ну, да… У меня были постоянно проблемы, постоянно что-то не случалось, не сходилось, не получалось — как хотелось бы…

Но потом получалось что-то совсем другое, не то что хотелось — но намного лучшее…

Ну, да…

— Моя…

— И моя… — сказал старик. — Ваша и моя… То есть — наша…

— У нас с вами Москва — разная… У вас — Сытин, у меня — столовая со щами… У вас садочки, у меня…

Тут я запнулся…

Ну, он же заслужил свои судочки — не то, что я… Он их выстрадал, что ли… А мне еще предстояло…

— О судочках… — сказал старик, будто читая протокол: жестко так, остраненно… — Я гимназистом видел раритет на аукционе — и не смог его купить…

— А потом — смогли?

— А потом не стало аукционов… Ну, и не смог…

— Старость говорлива… — после паузы, вдруг заметил он… — А — почему?

Мне так нехорошо стало — будто я щами отравился…

Или — не будто?

У него — судочки, Сытин, весь набор — а у меня?

Он — старый, опыт у него есть — а мне же вопросы и задает…

Ну, разве так можно?

— Не знаю… — сердито ответил я… — Понятия не имею…

Вообще, я помнил, что скоро — Новый год, и что будет весело, скорее всего — если я не напьюсь и не накуралесю…

Хотя, если я даже и напьюсь — все остальным будет весело.

А мне не будет никак — потому что я сначала всех обматерю, а потом — попробую повеситься, но в конечном итоге — усну…

А если не усну — то повешусь, конечно: хотя, вот, я и узлов вязать не умею…

Ни морских, ни каких…

Ну, будет праздник?!

Новый год, все же!…

— Старики так говорливы… — сказал мой собеседник. — Потому что они кажутся таковыми… А на самом деле — они рассказывают о десятилетиях — за какой-то там несчастный час… Страсти. Жизни, судьбы, падения и взлеты… Так что? Это для часа — много?

Он встал, забрал свои судки — и пошел…

Я даже не попрощался с ним — впрочем, особой охоты и не было…

А потом он обернулся и сказал:

— … Мезозой…

И — ушел, будто я ему стал чем-то противен…

А я сидел за столом…

Сидел…

А потом пошел на работу — самую замечательную из тех, которая у меня была в жизни.

Я работал тогда в Сытинском переулке сторожем — и у меня даже комната была своя, с щитком для ключей…

Но утром я всегда спал — так что сотрудники меня не будили, а на цыпочках прокрадывались к щитку и брали нужные им ключи…

Это был главк… Что-то очень важное и судьбоносное…

Но меня там любили… Особо, когда я в одних трусах шел по коридору лицо сполоснуть в туалет /часто путал женские и мужские половины/, так никто и не обижался… А даже главный начальник мне как-то, зайдя поздно вечером, сказал:

— Эх… Вот, ты не поверишь — а я тоже не всегда был хмырем…

И — ушел…

И вообще — этот дом до революции принадлежал знаменитой певице Ляле Черной…

А потом она уехала — но вернулась в тот самый момент, когда я не прогуливал работу, а сидел на ней смирно — что-то рисовал и беседовал с двумя милыми девушками…

И я поговорил с Лялей Черной — хотя до сей поры даже не догадывался о ее существовании… Как и она — о моем…

А когда она ушла — так же быстро о ней забыл, как ранее — не догадывался…

Как и она обо мне…

И это было все — в последние числа декабря…

И уже в столовую я больше не ходил — деньги нужны были на подарки, так уж не до столовой…

И я купил на Центральном рынке огромный арбуз за огромные деньги — и положил до праздника в своей сторожке…

А он потек, гад — оказался испорченным до самый сердцевины — только корка была съедобна…

Ну, мы ее и съели — корку эту, хотя она вязла в зубах и пахла приезжим гуталином…

А потом…

А вот потом мне назначили работать в самый Новый год…

Ну, я был еще новенький, и вообще — не зарекомендовал, так что — и назначили…

А я сидел и думал — в этом бывшем особняке бывшей певицы Ляли Черной: «А чего мне тут сидеть?»…

И я не нашел ответа на данный вопрос…

А потому и ушел…

Снег валил тогда — просто сказочный…

Ну, просто заваливал Москву до крыш, и даже выше…

Он до неба заваливал…

Или даже не заваливал.

И вообще никакого движения не было — так, все казалось…

Снег не шел — он просто был всегда, этот снег, который и есть — небо, облака, дома, улицы…

Снежный мир… Мезозойская эра…

* * *

Я шел от Пушкинской площади по улице им. Горького в сторону метро «Маяковская»…

С этого я начал свой рассказ — так и продолжу…

Я шел от Пушкинской площади по улице им. Горького в сторону метро «Маяковская»…

Был снег…

По улице, совсем рядом, проехала машина…

Ее занесло — она заехала на тротуар и чуть в меня не врезалась: я просто успел отпрыгнуть…

Успел — ну, в последний миг…

Но я быстро забыл о ней — Боже, какие мелочи?

…Я шел и думал, что сейчас я еду домой…

То есть, туда, где сегодня — мой дом: он не был моим домом год назад, и лет десять спустя тоже не будет… Скорее всего…

Но сегодня — это мой дом…

Я шел — к жене…

Которая…

Ну, да… Уже тогда у меня были обоснованные сомнения…

Я иду к друзьям…

Что? Нет, друзья — хорошие, пусть даже и не слишком мои…

Я шел себе и шел…

И… Понимал ли? Нет… Не понимал… Нет…

А так вот — видел в снежном коме что-то…

…Я видел, как меня сбила эта треклятая машина — и я застыл на снегу, скрюченный как сухой кузнечик…

И на этом — все, финал, как у Шекспира, но без занудств…

…Я видел Сытина, который ходил в гости к Ляле Черной, и зазывал ее к себе не на щи, а на чай…

И я там был, но щей — не пил…

…Я видел бывшее, нынешнее, грядущее счастье…

Которое — само по себе, и — без судков, без моего пути куда-то и даже без моих представлений о нем и обо всех них…

Счастье…

Которое не елочными игрушками — пусть, даже самыми красивыми — а просто снегом, радостно плавящим пряные елочные иголки…

…У метро «Маяковская» — народ, опоздавший как и я к встрече Нового года в домашних условиях, орал, пил шампанское и падал в сугробы, которые лежали у памятника , как охапки белых хризантем.

Метро еще работало — так что, я пошел по лестнице вниз…

Но шел я как-то механически, неосознанно, вяло…

Я думал о том, что вот, сегодня — и наступила она, Мезозойская эра…

…В ботинках — чавкало солью…

Где-то наверху, на местах Пушкинской площади, улицы Горького и всей прочей еще сегодня, Москвы, игриво бродили мамонты, даже на секунду не веря в свое скорое вымирание…

Henripont. 11 dec. 04

Отметить: Новогодняя история

Материалы по теме:

Дежа вю «Дежа вю» — так называется один из ресторанов в городе где я проживаю. Красивое название. Правда? Уютное место. Отличный шашлык.
Бусидо Пока мы с Володей ехали в ту Тмутаракань, где проходило новоселье — и о чем мы с ним только не говорили… Облегчало дело то, что мы знали очень много народа — то есть, общую тему найти было для нас даже не игрой, а развлечением…
Притча о втором червяке Сидят два червяка в банке.
Комментировать: Новогодняя история