О Максике

О Максике

О Максике
Он наблюдал однажды старую развалину пня. Помнил ласковую плесневую влажность прикосновений. Пней была целая поляна, совсем рядом с кучкой кирпичных коттеджей, пока, к счастью, холодных: вместе с отоплением обычно приходит оживлённая возня — а Максим из-за неё всегда бесшумно раздражался. После наступления часа кошачьих завываний, далёких и не очень (в такое время уже не следует пить крепкий чай) Максим изредка прислонялся к любой из кирпичных стен. И тогда, начиная от середины тела, раздувало во все стороны озноб. Который заканчивался лёгкой икотой.

На этом сыром поле, неподалёку от коттеджей, у Макса имелся одинокий гараж, и Макс посмеивался, забредая сюда, глядя на шикарные хаты. Лет пять назад.он таскал здесь ради денег кирпичи. И потом, всё ещё юный, пропил заработанное в кабаке с одной, в тёмно-зелёном, глупой бабой. Она часто пыхтела, взвизгивала, и напоминала поэтому пригородную электричку.

Дни тлели спокойно. Случалась, правда, пара маленьких костров, но неудачных, и в общем-то, насильно выжатых из большого сборища времени. Дома Макс менял дверные ручки, белил потолки, газовую плиту зажигал с опаской, и заполнял всё автозапчастями со свалки или из магазина. Потом решал как-то, что они не нужны, и относил обратно, дарил, выставлял у подъезда, выкидывал кое-что в окошко. Потом опять заполнял, пока не начинали ныть лопатки.

Он помнил, как ехал давно на машине, вначале скоро и легко, без ухабов и особенных выбоин. В середине пути, словно спросонья, автомобиль заморгал, сбавил резко скорость, а затем и встал вовсе. И удивлённо, в умеренном темпе, стал распадаться на куски. А когда распался…

Костёр получился не такой уж большой, но, кроме Максима, пожарным ничего не удалось спасти. В мгновение ока слямзили бабульки с авоськами обугленные остатки, и моментально скрылись — поодиночке, врассыпную, и лишь самая смелая четвёрка неспешно волокла бампер.

Макс долго валялся в больнице, вспоминая одну девочку. Несколько раз в день его профессионально кололи, навещали знакомые, и медсестры вертелись перед ним в никуда — он всё время дремал.

* * *
Если вечером он оказывался не где-нибудь, а дома, то свет не зажигал, и сидел так долго. Двумя этажами ниже упражнялась на пианино ненормальная дочка Марины Павловны. А на одном из балконов переговаривались разделённые перегородкой соседи. (На лестнице орали подростки, нельзя ли потише, орала одна из смежных тёток, но не тётя Маша).

— Здравствуй, Козлова. — сказал сосед.

Сосед. Недавно переболел менингитом. Теперь дурак, наверно. Здоровается со мной. Так думала соседка. Тем временем сказала.

— Добрый вечер.

— Неправильно. Уже фактически утро. Ты поздно выбралась что-то.

— Дела. А сколько сейчас?

— 36, 37, 38….45, 46… подожди, ещё шестьдесят секунд с небольшим……… Ровно два тридцать.

— Надо же. Дождь, говорят, будет.

— Быть такого не может. Грязные сплетни. Выдумки синоптиков. Ну, сколько дней тебе повторять, давай вместе жить, что ли.

— Скоро захолодает.

— Да. Тогда, видимо, мне надо выброситься.

— Низко тут, Николаевич. Но всё равно не надо. Ноги переломаете.

— Так я рыбкой. Или плашмя. Это только вы, бабы, солдатиком прыгаете. Не помру, так хоть возьму больничный. Ну, жить, как я понял, вместе мы не будем.

— Николаевич, а имя у вас какое?

— Знаешь, Козлова, я не имею права выдавать секреты своей матери.

— И отца?

— Он здесь не при чём. Ты знаешь, Козлова — я очень добрый, поэтому поливаю свои кактусы часто. И они зачахли все. Подумай всё же, Козлова. Бабец ты чёрствый, жестокий и въедливый, приживёшься, значит. Кактусы я доверю тебе. Ты знаешь, Козлова — помимо своей доброты я ещё и наблюдательный, многое вижу, зачем из окна всякую дрянь выкидываешь, создаёшь помойку.

— А-аа-а..

— Ты помолчи, Козлова ( сосед повысил голос). Жить мы вместе не будем. И вот что…

— Это не я выкидываю, Николаевич…

— И вот что. Помимо своей наблюдательности я ещё и прямой, откровенный человек, никак не сладишь с тобой, паразитка, с ней по-человечески никак нельзя, ну попадись только, попляшешь у меня. Зараза, она у меня ещё узнает, как от житья со мной отказываться, она, сволочь, по этому поводу отмалчивается, игнорирует, а говорит всякую хренотень, ну, положим, сегодня я с ней балакаю, завтра балакаю, послезавтра балакаю, ну, ещё какое-то время побалакаю. А уж там прижму…. (дальше Николаевич начал тоненько пищать, и это был точно такой же звук, какой бывает по телевизору, если в телевизоре матерятся и надо мат прикрыть)… я ей по-хорошему объясняю ( пищит)… можно по думать., (пищит)… а она к тому же… ( пищит)… терпеть не могу, сволочь ты, Козлова. Фантастическая…(пищит).. я не встречал в своей поганейшей жизни… (пищит).. тьфу, дура…

— Очнись, Николаевич, успокойся, я все твои качества ценю.

— И правда, заболтался я что-то, и о чём? А, кстати. Козлова, ты ко мне перебираешься иль нет?

— Вот приду я к нему, думала Козлова, и ведь прижмёт. Как обещал. Задрожу я тогда мелко-мелко, так мелко, что дрожание моё можно будет разглядеть только в микроскоп. А потом он меня проглотит.

* * *
Макс дёрнулся. Макс вообще много от чего вздрагивал: от ужастиков, которые смотрел заполночь по телику, и когда свистел мент, и когда продавщица навязывала ему гадость, вздрагивал от неожиданного лая Бобика за стенкой, от шорохов своего домашнего барабашки в левом верхнем углу, от его внезапного энергичного топота под кроватью, от 4 часов утра, когда барабашка имел обыкновение отключать осипший магнитофон, от шелеста своих энциклопедий. У Максима были глаза, похожие на два не столь глубоких бассейна, глядя в них становилось ясно, что воду там меняли давно, что этот Макс больше похож на чучело, а тот, натуральный, проходит на рекорд в одном из бассейнов дистанцию (брассом). Волосы у Макса были четырёх оттенков, и парикмахерша говорила, что это к превеликому жаркому счастью ( значит, думал Макс, мельком вспоминая одну девочку, счастье уйдёт, когда наступит седина).

Максик по-прежнему халтурил и пропивал заработки, и водил знакомый народ в гараж полюбоваться на харлей, поляну пней обходил сторонкой — вляпался здесь пару раз. Приглашал войти картинным жестом. Ну и где же харлей, спрашивал народ. А вот, на полке справа. Там красовались два наикрутейших колеса. Однажды в его доме появилась старая противная болтливая канарейка. Её принесла девочка Максика. Девочка вроде кое-где трудилась, рьяно мыла посуду, стирала чёрные максиковы шмотки, каждый вечер звонила маме, и любимым днём недели у неё был четверг, потому что «завтра пятница и всё». Продержалась у Максика долго. После того как Максик связался с одной, она ушла, фыркнув и передёрнув негодующе лопатками, уже непоправимо старая. О своей старости девочка пронюхала давно, и ушла не в тот дом, в который звонила каждый вечер, а по субботам, подобрав юбки, бегала, а к заранее припасённому, потрёпанному, абсолютно трезвому Вовчику. Канарейка к тому времени умерла, и девочка не испугалась подпалить квартиру. Пожар, из-за её неопытности в подобных вещах, вышел относительно хиленьким, и Макс загасил его самостоятельно. Неприятностей почти не было, вот только тётя Маша грозилась натравить Бобика, да ещё покричала полдня, что «из-за Макса ей провоняло весь коридор». Макс трое суток проветривал квартиру, жил в гараже, беззлобно вспоминая одну девочку, и вздрагивал, если думал о том, что недалеко поляна гнилых пней.

На эту Максик начал натыкаться уже после больницы. Она неожиданно и часто всплывала то в магазинчике, то в одном из переулков Коломны ( Макс ездил повидать Лену), то в лифте ( —какой этаж? —последний). Максик видел её в разных учреждениях. Она могла сидеть на столе, закинув ногу на ногу, могла теребить итак уже потрёпанный блокнот, могла зевнуть в уголке, или кивнуть знакомому, или открывать дверь. Однажды они всё-таки поговорили.

Из любопытства Макс выглянул на лестничную клетку На этот раз тётя Маша кричала «Караул». Бобик захлёбывался лаем. Дочка Марины Павловны перестала упражняться на пианино. Возле лифта стояла Леля в тапочках.

— Я тебя помню, я видел тебя много раз, даже в Коломне, только ты была выше ростом, — сказал Макс.

— Каблуки, — сказала Леля. — я живу здесь второй год. Выше этажом. У меня нет телефона, и я спускалась позвонить. А в

Коломне бабка. Летом езжу к бабке. У бабки скука —антресоли, клубки шерсти, линолеум крашеный лиловый, голодный кот.

— А у меня бабуля недалеко — минут двадцать пешком, и я…

— Какой ужас, какой ужас, говорила ей, не ходи, не ходи к нему, дура. — тётя Маша и Бобик поднимались по лестнице. —представляете, Максим. ^Представляете! Ну, вы наверняка знаете Николая Николаевича, ну этого, дурачка. И Козлову помните, соседка его. Нет, это неслыханно, взбрело ей в голову к нему зайти. Я слышу крики, думаю, что такое. Скорей бегом. Дверь настежь. И он вцепился в неё зубами как бульдог, а она обмякла, в обмороке, шок у неё. А я оттащить его не могу, он здоровый. Едва не слопал Екатерину-то. Благо подбежал Иваныч, одна не справилась бы. Увезли Козлову на скорой, сразу под капельницу, мыслимое ли дело, полподбородка отгрыз.

Тётя Маша ещё долго ругала Козлову, Николаевича, соседей. Макса. Леля как-то незаметно ушла. И Макс недосказал, что он, случается, заходит в гости к своей сонной седой бабуле, и пьёт у неё смородиновую настойку. А она много говорит про Ленку. Ленка, уже чужая, потому что вся сморщилась, с недавних пор попеременно живёт в Актюбинске, Армавире. Архангельске, Бобруйске. Брянске, Бухаре, Великом Устюге, Волгограде, Воркуте, Горловке. Дивногорске. Дубне, Дубоссарах, Ейске, Житомире, Златоусте, Изюме, Калаче, Ленкорани, Муроме, Нижнем Новгороде, Оше, Петрозаводске, Ровно, Сыктывкаре, Талдыкургане, Угличе, Феодосии, Хабаровске, Целинограде, Чебоксарах, Шексне, Электростали, Южноуральске, Якутске, и ещё во многих, многих городах. Она любит перемену мест. Макс и бабуля играют в города — такая игра, где нужно название города, которое начинается с последней буквы предыдущего — Макс и бабуля пользуются только теми городами, где была Ленка.

А на самом деле всё не так, думал Максим в час кошачьих завываний, далёких и не очень. Это всё показалось и примерещилось. На самом деле сейчас лето и вечер, мне восемь лет , я сижу с Ленкой на кухне, на даче, и пью молоко, Ленка рассказывает страшилку, муха выделывает треугольники вокруг люстры, и я под столом потерял свои тапочки, и я уже засыпаю…

В то лето её не очень-то тянуло уезжать. ( Это потом она будет метаться по городам и искать родной). Всё вокруг было задобрено плотным теплом, и даже маленькому здесь нравилось — он постоянно что-нибудь бубнил себе под нос, временами покачивая головой в такт собственной, никем не слышимой песне, или вдруг попрыгивал на месте с криком «Ура!».

— Ангел мой, — говорила она.

— Может быть, завтра, ангел мой? Хотя, конечно, отменим в случае плохой погоды. И поэтому сегодня надо пораньше баиньки.

— Ну вот, — говорил маленький, и грустил, сопел, надувал щёки.

— Максик, хорошие мальчики, которые мечтают о рыбалке, как ты, — говорила Ленка назидательно, — вообще-то должны с радостью чистить перед сном зубки и ровно в девять вечера, или, как я тебя учила, в двадцать один ноль-ноль…

— Змея ты, — дерзко и зло ревел расстроенный Максик. —Гадюка.

— Всё! Я всё отменяю сию же минуту! Ишь, какой ты оказался неблагодарный, беспечный мальчик. Я нажалуюсь бабе Зине, так и знай.

— Зараза, — говорил Максик, бешено топая ногой. — ты дрянь, дрянь, самая паршивая гадкая свинья жирная проклятая.

— Ах-х-х, ты. Ишь, выучил словечек. Точно нажалуюсь. И про это расскажу. Как ты, можно сказать, на мать родную. Живо выметайся в угол, отродье. — И она волокла Максика в угол.

— Умру. Я щас умру, дура коза засранка. И это ты меня убьёшь, — стонал от рёва Макс.

— Как ты себя жалеешь! А родную мать нисколько не жалеешь.

Чтоб стоял в углу пока не дойдёт.

Через час тёмно-красный Максим, потупив губы, просил прощения. Ленка читала поучения и назидания.

По средам и воскресеньям Ленка с Максиком по дороге ходили в магазин, Макс бегал к ближайшему пруду искупаться, возвращался, отряхиваясь как спаниель. Сын?, спрашивали у Ленки прохожие. Вряд ли, отвечала она. Я не помню, когда он появился. Крутится тут под ногами. Но мы, в общем, привыкли друг к другу. Только он не слушается и избалованный. Иногда Ленка обещала рыбалку.

— Собирайся, ангел мой.

— Ура, — вздыхал Макс и плёлся наверх за удочками.

— Ты не рад? — спрашивала Ленка, поднимаясь следом.

Апчхи. Давно у нас всё это? — удочки были за шкафом, в шкафу не было дверцы, и он полнился мыльницами, ботинками, значками, пуговицами, луковой шелухой.

С незапамятных времён. С тех самых, когда в нашем пруду плескались утомлённые едой динозавры, а до холодов не было рукой подать, как сейчас, а было не подать, деревья были сплошь раскидистые и кустистые, словно маленький лесок недалеко от нашего дома, на поле, а в сени тех деревьев, или на солнцепёке, играли, гуляли, плескались у бережка, полёживали счастливые, как ты, мальчики. А сейчас пойдём выкапывать червячков. Чего губы вздул?

А конфеты?

Конфеты тоже возьмём. Макс, ты ведь 1 класс закончил. Ты бы хоть рассказал, что тебе больше всего понравилось, запомнилось.

Максу запомнился только майский пикник, плед, полдень, Вероника Ивановна присела на плед, оттопырив мизинец, сочно жрёт без соли помидор.

Математика, отвечал он. Сложение.

По гороскопу у меня сегодня день удачный.

* * *
Допивай молоко, Макс, и в постель. Расскажи страшилку, тогда пойду.

Но только слушать надо молча, с закрытыми глазами…. Одна дамочка выходила в сумерки проветриться на шоссе, в нескольких километрах от города под названием Александров. Она гуляла медленно, щурилась, потягивала яблочный сок, а пустым пакетиком метила в канавки на обочине. Машины приветствовали её гудком, студенты играли ей на гитаре, пешеходы немного рассказывали о себе, от чего они устают, чего надоело, чего хочется. Дамочка взамен дарила улыбки и рукопожатия. Дядя Женя тоже был пешеход, и давний знакомый дамочки, таскал с собой огромную спортивную сумку на ремне, но никогда не рассказывал, где работает. Однажды, в сухой осенний вторник, они разговорились дольше обычного. Какой вы пыльный, — сказала дамочка вместо приветствия с удивлением.

Носишься, носишься, по-другому нельзя. ( Тут дядя Женя признался ). Я же отставной мент ( и тут же щёлкнул кедами и откозырял). Выгнали. Надо как-то жить.

— Что ж… а позвольте полюбопытствовать, аккуратно начала дамочка, что у вас в сумочке.

— Известно что. — ответил тот. — трупак. Я его лопатой. Сегодня лет восемнадцати, я за ним час бегал, маленький и ух какой ядовитенъкий. Люди ведь как — чем меньше, тем концентрированнее. У больших жизнь рассасывается, разреженная она. Так мелкота — самое милое дело, знай выбирай порезвее. И ловить их нетрудно, хоть пачками. Одна беда — не гуляют самые мелкие поздно. Приходится довольствоваться подростками, а иногда за неимением и взросленького замочишь. А самый деликатес — крохотный, крикливый и подвижный, да посреди ночи — редкость. Я их постоянно и с напряжением выискиваю, славных моих ребят, и брожу по всем в мире дорогам, и стоит мне распознать издалека капризного подвижного человечка, который не желает, к моему удовольствию, спать, тут же лечу к нему, прихватив мою верную лопатку.

— А дамочка тут ему и говорит…

— Да ну-у-у-у, это не страшно совсем, вот нам Гарик рассказывал, как он смотрел про Фреди Крюгера — вот это клёво.- Макс зевал, полулежа на столе.

— Раз не нравится, Макс, иди ложись, всё, я тоже иду…

— Через полчасика, — промямлил Макс. Ленка присела напротив. Максим, ну ты же уже засыпа…

Макс дёрнулся. Он вообще много от чего вздрагивал: от ужастиков , которые смотрел от Ленки украдкой, и когда свистел мент, и от дачных сквозняков, и, может быть, просто от того, что привиделось на мгновение что-нибудь. Эх, ты, сказала Ленка усталым шёпотом спустя пару минут. Максик уже спал.

Отметить: О Максике

Материалы по теме:

Диверсия (Борькины истории) — Все, вот сейчас поругаемся, вот, сейчас уже точно поругаемся, уже точно!
Медвежья рапсодия Где-то, когда-то
Холод собачий Старший лейтенант Саня Хорин служил в ближнем Подмосковье. Он это делал не один, а вместе с изрядным количеством офицеров, мичманов и матросов, объединенных зоной военного городка и территорией воинской части.
Комментировать: О Максике