О модном в литературе (о детективах Б.Акунина)

О модном в литературе (о детективах Б.Акунина)

О модном в литературе (о детективах Б.Акунина)
Борис Акунин

Что нынче в моде у так называемой «читающей публики»? Вопрос долгих размышлений не вызывает — Б. Акунин. Типичная ситуация в одном из московских книжных магазинов, куда приходят молодые и не очень молодые люди, именуемые интеллигентами, примерно такова: человек покупает три-четыре книжки, например, Кундеру, Голдинга, Павича и завершается эта стопочка Б.Акунином.

При чем читают его почти все — от молоденьких девушек до маститых литераторов. Невольно задумываешься, чем же этот автор так привлекателен, неужели наконец-то появилась хороша литература…

«Мне кажется, что в лестных отзывах на мои книжки есть изрядный перехлест. Акунинские сочинения, по-моему, занятны и, надеюсь, приятны для чтения, но не более того. Я просто пишу развлекательную беллетристику. Ничего сложного в моих текстах нет, ни малейшего напряжения мозгов они не требуют», — так говорит о собственных детищах Григорий Чхартишвили. Давно уже его поклонникам известно, что Г. Чхартишвили — главный редактор «Иностранной литературы», автор книги «Писатель и самоубийство», то есть, как он сам и говорит «серьезный человек серьезной профессии». И вдруг — детективы. Почему вдруг? Откуда? Зачем? Предоставим слово автору: «Нужно развлекать читателя на достойном его уровне, чтобы интеллигент в метро не заворачивал пестрый покетбук газеткой, а читал себе гордо, со спокойной совестью. Да, мол, не Гёте читаю, но в своем жанре эта штука будет посильнее Фауста"». И действительно, «интеллигент» вроде бы нашел именно в Б. Акунине того самого долгожданного автора, который позволит ему не стыдясь занимать бесконечные часы в метро и автобусах. Маринину подобному читателю открывать на людях просто стыдно, эта массовая литература не для него, а вот у Акунин то, что надо. «Нужно иметь чтение не только для умственной работы, но и для умственного отдыха. Чтоб, отдыхая за книжкой, не чувствовать, что попусту теряешь время или занимаешься чем-то недостойным» (Г. Чхартишвили). И сюжет интересный, и язык хороший, и литературный контекст наяву, и история будто на глазах оживает; наконец-то в России появился достойный детектив. Акунина ставят в один ряд с Э. По, Конан Дойлем, Агатой Кристи. П. Вайль на одном из своих выступлений, когда спросили его мнении о состоянии современной русской литературы, сказал, что Акунин заполнил пустующую до сих пор нишу русской беллетристики, достойно представленную в западной литературе такими авторами как А. Дюма, тот же Э. По и проч.

«Интеллигентная публика давно уже тосковала о ком-то подобном», «вкусно пахнет великой русской литературой», «глянцевая словесность очень высокого уровня», «нечто такое, что и не видано никогда было в природе» и т. д., — так отзываются об Акунине бесчисленные рецензенты.

Наверное, разговор об Акунине того бы не стоил, если бы он не был столь популярен, что совсем не лестно характеризует современное общество, самый цвет его, можно сказать.

Начнем с языка. В тексте постоянно встречаются такие выражения как: «глаза с живейшим любопытством воззрились на…», «приоткрыл глаза в полную ширину», «четырехугольный горшок», «в голове заклубился туман», «тончайшая игра нюансов белого и розового на лице собеседницы», «согласно науке о концентрации, отключил все органы чувств, кроме слуха», «стремительно гибнущий Фандорин», «насмешливый хохот», «опустила густые черные ресницы и обожгла из-под них быстрым, как удар шпаги, взглядом», «посмотрев в угрюмую физиономию дворецкого», «уж очень сыскной азарт разбирал», «вход из переулка, поворотя за правый угол», «взрезала ножом», «лезет на скандал» и т. д. А ведь Акунину приписывают и изящность слога, и стильность, и безупречность языка, почти все, пишущие о его романах, говорят о некой «отличной стилизации текста». Но в тексте постоянно встречаются словечки типа «рухнул», «дернул», «скосил», «метнул», «загнул», «сработало», «уставился», «физиономия», «молокосос», то есть жаргонные слова века двадцатого. Наряду с этим постоянно используются устаревшие слова и обороты: «прямехонько», «изволили», «нуте-с», «сей», «иной», «поди», «бишь», «прескверно», «умолкла». Как правило, подобные сочетания используются для достижения комического эффекта, но Акунин явно к этому не стремится.

Попробуем со стилистической точки зрения проанализировать один абзац:

«А дальше произошло вот что. Левой рукой Бежецкая отвела «кольт» в сторону, правой же схватила Эраста Петровича за воротник и рванула на себя, одновременно ударив его лбом в нос. От острой боли Фандорин ослеп, а впрочем он все равно ничего не увидел бы, потому что лампа с грохотом полетела на пол, и воцарилась кромешная тьма. От следующего удара — коленом в пах — молодой человек согнулся пополам, пальцы его судорожно сжались, и комнату озарило вспышкой, разодрало выстрелом. Амалия судорожно вдохнула воздух, полувсхлипнула-полувскрикнула, и никто больше не бил Эраста Петровича, никто не сжимал ему запястье. Раздался звук падающего тела. В ушах звенело, по подбородку в два ручья стекала кровь, из глаз лились слезы, а в низу живота было так скверно, что хотелось только одного — сжаться в комок и переждать, перетерпеть, перемычать эту невыносимую боль. Но мычать было некогда — снизу доносились громкие голоса, грохот шагов».

Во-первых, слово «рванул» в данном контексте не встречается в русской литературе прошлого столетия. Во-вторых, режет слух штамп «воцарилась кромешная тьма», который вставлен явно ради красоты словца, но никакой образности не создает. Вообще, пустословие и многословность являются отличительными чертами акунинского языка. Нагромождение слов типа «вдохнула воздух, полувсхлипнула-полувскрикнула», или «переждать, перетерпеть, перемычать» явно излишни, не оправданы. Очень понравился автору глагол «перемычать», но и это создает слишком сильный образ, не соответствующий претендующему на ровный, гладкий характер повествования. Если перечислить только глаголы, используемые Акунином в этом абзаце (произошло, отвела, схватила, рванула, ударила, ослеп, не увидел, полетела, воцарилась, согнулся, сжались, озарило, разодрало, вдохнула, полувсхлипнула-полувскрикнула, бил, сжимал, раздался, звенело, стекала, лились, хотелось, сжаться, переждать, перетерпеть, перемычать, доносились), то создаться впечатление, что произошло событие гораздо более напряженное и растянутое во времени, чем им описанное.

В тексте слишком много вводных слов и оборотов таких как «и слава богу», «о чудо», «что ж», «кажется», «все же», «видно», «однако». Акунин вводит в текст бесконечное количество деталей, которые должны, по его предположению, воспроизводить обстановку и атмосферу девятнадцатого столетия. Но в итоге он лишь демонстрирует свое углубленное знание реалий того времени, ни смысловой, ни стилистической окраски эти детали не вносят. Они будто свалены в кучу, лишний раз напоминая, что действие происходит век назад, и похожи больше на бездарно выполненную декорацию в театре, на фоне которой разворачивается все действие. Вот, например, описание переулка, куда попадает Фандорин: «За поворотом начинался тенистый переулок, каких здесь в Хамовниках, было без счета: пыльная мостовая, сонные особнячки с палисадниками, раскидистые тополя, с которых скоро полетит белый пух. Двухэтажный флигель, где остановилась леди Эстер, соединялся с основным корпусом длинной галереей. Возле мраморной доски с надписью «Первый Московский Эстернат. Дирекция» грелся на солнышке важный швейцар с лоснящимися расчесанными бакенбардами…» Данное описание — ни что более, как набор штампов, которые невольно возникают в голове при упоминании о реалиях прошлого столетия. А если уж появляется швейцар, то у него обязательно «лоснящиеся расчесанные бакенбарды». Подобными описаниями переполнены книги Акунина. Иногда автор предпринимает попытки создать некий красочный образ, ввести выразительную деталь, которая должна особыми образом охарактеризовать окружающую среду: «Комната была хорошая, светлая, но очень уж скучная, словно неживая. Только на подоконнике стояло целых три горшка с пышной геранью — единственное яркое пятно во всем помещении». Во-первых, совершенно лишние здесь такое описание комнаты — и хорошая, и светлая, и скучная, и неживая. Такое нагромождение качественных прилагательных очень характерно для Акунина. При таком сжатом, сконцентрированном повествовании, где события следуют одно за другим, попытки автора как можно точнее воспроизвести окружающую обстановку остаются лишь грубыми, незаконченными штрихами. Яркое пятно, то есть герань, — очередной штамп — ослепляет своей яркостью и затемняет следующее за ним повествование. К герани этой автор больше никоим образом не возвращается, других ярких пятен вокруг не наблюдается, таким образом, только сбивается ритм повествования.

Где же вы, дорогие читатели и рецензенты, усмотрели изящество слога? Здесь не «вкусно пахнет великой русской литературой», а отвратительно воняет ее отбросами. Акунин действительно наполнил свою книгу бесконечными цитатами, ссылками на произведения классической русской литературы. «То, что пространство, в котором совершаются преступления, — литература, обнаруживается сразу. Б. Акунин заимствует сцены, мотивы, типажи — очень много из Достоевского, Гоголя, Лермонтова, Толстого, Пушкина и т.д. Удовольствие от чтения, от этой явной вторичности — не в узнавании конкретных цитат и параллелей — вот «Идиот», а вот «Герой нашего времени», а вот «Война и мир». Это вам не кроссворд из «Книжного обозрения». Так, скорее, задается ритм чтения: как нечто неновое, знакомое, домашнее, уютное», — так отзывается об этой литературности некий Л. Данилкин. Эти типажи действительно очень легко узнаются, но ведь они уже должны настолько приесться нашему искушенному читателю еще со школы, что кроме как усмешки ничего другого вызвать не могут. Акунин же явно не стремится к этому. «Я не пишу ироничных, снисходительных или, упаси боже, пародийных детективов. Мой жанр называется «игра всерьез», — говорить сам Чхартишвили. Роман «Азазель» начинается почти как «Мастер и Маргарита»: весна, жарко, аллеи, ароматный воздух и с первых же строк же начинается некое действие, будто создается атмосфера очередного пародийного повествования. Но, читая дальше, понимаешь, что повествование это вовсе не пародийное, автор будто задавлен великой и могучей русской литературой, и никак не может выбраться из этого месива. Вероятно, эти цитаты и ссылки не всегда умышлены, это очередные штампы, от которых Акунину не удается уйти. При чтении постоянно возникают те или иные литературные ассоциации, но они не обыгрываются автором, они словно повисают в воздухе. Говоря современным русским языком, такое повествование называется «стебом». Но стеб понятие довольно пустое: это процесс, затеянный ради самого процесса, смех ради смеха, он хорош в меру, литературное произведение не может им ограничиться.

Иронию, которая есть в тексте, нельзя назвать тонкой. Она скорее напоминает грубый американский юмор. Например, такой эпизод: «Чтобы подчеркнуть тяжесть своего ранения, Эраст Петрович поставил на стул подле дивана пузырек с какой-то микстурой (одолжил у Аграфены Кондратьевны)»… Потом, пришедший к нему начальник, спрашивает: «У вас что, в таком юном возрасте уже геморрой? — спросил бойкий гость, переставляя микстуру на стол…» Шутка удалась, но к тонкому юмору ее отнести сложно. Чтобы несколько развеять напряженность повествования, Акунин прибегает порой к описаниям такого типа: «Примерно каждый четвертый из студентов, попадавших в поле зрения внимательного наблюдателя, носил пенсне, причем многие именно на шелковой ленте. Примерно каждый пятый имел на физиономии некоторое количество прыщей. Хватало и сутулых. Однако сойтись в одном субъекте все три приметы никак не желали». Живое, с некоторым смешком описание, но не более того, на уровне сатиры Жванецкого, Задорнова и проч. Ими сильно разбавлен текст, читатель невольно улыбнется, но ведь особой художественности здесь тоже нет.

Сами акунинские персонажи не наделены абсолютно никакими качествами. Как справедливо отмечают рецензенты, они «плоские». Их задача разыграть определенное действие, сделать его захватывающим. Они — очередные типажи, характерные для литературы прошлого столетия. Акунинский персонаж Лизанька говорит об этом прямым текстом: «Это из-за «Бедной Лизы». Лиза и Эраст, помните?» Эраст, правда, не тот Эраст из «Бедной Лизы», а больше похоже на перенесенного в дореволюционную Россию супермена или бэтмана американских комиксов. Подобный прием — вместо создания определенного образа подставлять тот или иной шаблон — тоже уже давно стал штампом, который Акунину не удалось обыграть.

В заслугу Акунину ставят и хорошо продуманный, захватывающий сюжет, который «развивается динамично, по лучшим западным стандартам». Сюжет в акунинских произведениях действительно очень закрученный. На каждый странице герой оказывается в новой ситуации, из которой должен каким-то образом выкрутится. С захватывающим сюжетом в русской литературе беда, постоянно куда-то в сторону уводит писатель внимание читателя, а вот Акунин не побоялся опустится до уровня западной литературы. Выше я уже писала об избыточности глаголов в акунинских предложениях. Все время что-то происходит, вокруг постоянное движение. Сюжет построен по тому же принципу: действие, действие и еще раз действие. Но получается лишь какая-та суета, герой сначала бегает сломя голову по Петербурга, потом уезжает в Лондон, потом возвращается, потом опять бегает… Кажется, что он должен открыть нечто невиданное и неслыханное. Столько людей задействовано, и мистика сюда же приплетена, а развязка оказывается несколько разочаровывающей — слишком просто из слишком сложного.

С самого начала романа понятно, что это игра. При этом Акунин претендует на некую «интеллектуальную игру», «игру всерьез». Вот отрывки из интервью с ним: «Я не понимаю людей, которые играют во что-то несерьезно. Зачем тогда играть?» Или: «А с умным читателем, по-моему, не грех и поиграть, и подразнить его можно, и даже подурачить». Во что же собственно играет Акунин? «В составлении серии о Фандорине я пробую на зуб все остросюжетные жанры, от триллера до плутовского романа. Одно из условий игры, в которую я играю с читателем, — постоянная смена правил игры». То есть то, что автор меняет остросюжетные жанры, расправляясь с ними один за другим — это и есть «постоянная смена правил игры». Ему интересно попробовать себя в различных проявлениях; зная законы создания подобной литературы, создать ее по этим законам, и читателю интересно это читать. Идея сама по себе интересна (хотя и не нова), но почему же нельзя ее воплотить с должным вкусом образованного человека? Поработать над стилем, над языком, продумать сюжет?

Несмотря на то, что Акунин и говорит о переоценке критиков его детективов, что это лишь «развлекательная беллетристика», тем не менее, в другом своем интервью он на вопрос, а «что вы ставили своей задачей», он отвечает: «Достичь бы невозможного: написать такой детектив, который хотелось бы перечитывать, даже когда уже знаешь, чем всё закончилось! Поэтому в «Азазеле» и последующих романах о сыщике Эрасте Фандорине не одно дно, а несколько. В сущности, вполне достаточно и первого, сюжетного плана, но при повторном чтении можно обнаружить и другие, неочевидные. Любитель литературы, возможно, обнаружит литературную игру. Любитель истории заметит некоторые «фокусы», предназначенные персонально для него. Любитель философии… Впрочем, как говорил герой «Записок сумасшедшего»: молчание, молчание». То есть получается, второй план состоит из тех самых ссылок на другие литературные произведения, знание реалий того времени, насмешка над некоторыми философскими постулатами и проч. Но ведь это все бросается в глаза и при первом прочтении. При повторном можно, конечно, заняться выяснением, откуда взята эта фраза и что напоминает этот эпизод, но эти произведения не стоят этого.

Почему Чхартишвили проводит такую резкую грань между литературой для «умственного труда» и для «умственного отдыха»? Читая произведения Акунина «умственный отдых» получается какой-то сомнительный. Постоянно думаешь, а зачем здесь эта герань, этот переулок, эта шляпа, а здесь криво сказано, а здесь шутка не совсем удалась. Как-то все это не приятно, не для ума, не для души. В литературе масса примеров, когда хорошая развлекательная беллетристика становилась классикой, и вовсе не обязательно затрагивать какие-то глобальные проблемы, чтобы написать хорошее литературное произведение. В России действительно дела с детективным жанром обстоят несколько странно. Его считают низким, непригодным для создания великих произведений. Говоря о русском детективе, в первую очередь, конечно же, вспоминается Достоевский. Бесспорно, и Акунин попадает под сильное его влияние, скрытые цитаты из Достоевского встречаются постоянно. Акунин не ставит перед собой задачи раскрыть истинную суть преступления и проблему преступности в целом, но отдельные эпизоды, обстановка, детали — те же, что и в произведениях Достоевского. Один из величайших шедевров русской литературы «Мертвые души» — тоже по сути детектив. Гоголь до последнего момента не сообщает читателю, зачем Чичиков эти самые души понадобились. Только в этом детективе преступление раскрывается не каким-то посторонним стражем порядка, а самим автором. При этом уместно заметить, что и Гоголь, и Достоевский были очень популярны еще при жизни, их произведения не считались сложными для восприятия, требующими каких-то особых затрат умственных сил. Публика с нетерпением ждала выхода в свет очередного романа Достоевского и второго тома «Мертвых душ». Эта была литература для того самого «умственного отдыха», которому адресует свои тексты Чхартишвили. Другое дело, что не все современники Гоголя и Достоевского могли по достоинству оценить всю глубину этих произведений, большинство воспринимало их как хороший роман с интересным сюжетом, и не более того.

Несмотря на то, что хороших классических детективов в России нет, этот жанр всегда был популярен. Детективы переводились с иностранных языков, газеты писали и пишут о различных происшествиях и преступлениях, публика всегда с нетерпением ждет очередной захватывающей истории. Акунинские произведения, хотя и написаны по законам детективного жанра, тоже не совсем обычные детективы, хотя бы потому, что в качестве сценической площадки Акунин выбирает литературное пространство.

Говоря о литературных ассоциациях, было бы весьма кстати упомянуть имя И. Гончарова. Мало кому известно, что первое произведение И. Гончарова тоже было детективом. Ученые долго сомневались в этом факте, но сейчас уже точно установлено, что «Нимфодора Ивановна» — действительно произведение И. Гончарова. Хотя с художественной точки зрения «Нимфодора Ивановна» и акунинские тексты не сопоставимы даже близко, в них много общего в плане построения текста. Повесть Гончарова — пародия на романтические произведения девятнадцатого столетия. Персонажи повести — безлики, Гончаров не создает характеров, он пользуется давно устоявшимися типажами. В основе сюжета лежит весьма захватывающая история. Молодая дама приходит в съезжий дом, куда обращались в случае пропажи различных вещей, и говорит, что она потеряла мужа. Удивленный полицейский начинает расследование. Через некоторое время находят труп человека с разодранным в клочья лицом, показывают его Нимфодоре Ивановне, и она по одежде опознает его. В один прекрасный день Нимфодора Ивановна видит на улице человека, очень похожего на ее мужа. В итоге выясняется, что ее муж убил мужа своей возлюбленной, чтобы жениться на ней и завладеть ее состоянием, переодел его в свою одежду, так раскрывается преступление. Повесть построена таким образом, что внимание читателя сконцентрировано на сюжете, то есть она читается именно как «развлекательная беллетристика», но при этом в тексте много комических описаний Петербурга, петербургского светского общества. В данном контексте оказываются уместны постоянные восклицания Гончарова типа «ей Богу», «о чудо», «ах» и проч. В повести также много описаний, не имеющих на первый взгляд отношений к сюжету, но на самом деле и сам сюжет с налетом таинственности, неожиданной завязкой используется Гончаровым для пародирования романтических произведений. Ирония автора направлена на современное общество, и каждое слово и каждая фраза свидетельствуют об этом. Это и есть второй план повести, который даже не сразу заметен. Грань между серьезным и смешным очень тонкая; читая первый раз «Нимфодору Ивановну», порой становишься в тупик, что здесь серьезно, а что пародийно. В предисловии к одному из зарубежных изданий, «Нимфодора Ивановна» представлена как обыкновенный детектив, не характерный для русской литературы, но распространенный на западе. Пародийная сторона повести не заметна западному критику.

Я не призываю Акунина кинуться осмеивать нашу действительность, хотя и это в его текстах присутствует: иногда возникает ощущение, что автор, описывая прошловековые будни, бросает камни в современность: в Москве никак не достроят Храм, высасывающий соки из бюджета, процветает вымогательство чиновников, распространена подделка акцизных марок, наклеиваемых на бутылки с водкой и т. д. На примере «Нимфодоры Ивановны» видно, как можно написать хорошее произведение со вторыми и третьими планами, не отягощающими мозги читателя, которое вполне пригодно для «умственного отдыха». Акунин играет в «серьезные игры» с «крахмальными воротничками, револьверами «бульдог» и шляпами-канотье», как он сам говорит, Гончаров же с избитыми штампами его эпохи. Акунин тоже играется со штампами, но в отличии от Гончарова ему не удается их обыграть. Другие книги Чхартишвили, даже такие разные как «Писатель и самоубийство» и «Сказки для идиотов», написаны гораздо более талантливо, умно и тонко, чем акунинские детективы. В современном обществе явно наблюдается потребность к хорошей сюжетной литературе. Если года три-четрые назад в моде были бессюжетные, мало понятные бредни (среди которых есть и талантливые), то теперь явно наблюдается интерес к простому, сюжетному повествованию. Интерес к акунинским детективам ярко демонстрирует эту тенденцию. Но в своей игре Акунин одержал лишь временную победу, должен появится более умный и талантливый игрок, а может быть и сам Акунин явится нам в несколько другом свете.

Отметить: О модном в литературе (о детективах Б.Акунина)

Материалы по теме:

Нафига читать книжки? А заодно ходить в театр и кино? Ответ, казалось бы, ясен: для прикола. Если говорить нормальным языком: для удовольствия. И с этой точки зрения никакого смысла в литературе и не должно быть. Мы же не спрашиваем: есть ли смысл в футболе или хоккее.
Срок реализации проекта издания «Корне-кустового словаря» продлен 7 ноября закончился объявленный срок сбора средств на издание «Корне-кустового словаря русского языка», но так как из необходимых 120.000 руб. собрано 47.191 руб. (39%), которых явно недостаточно для осуществления издания, то
Наброски к портрету В очередной раз задумываясь над тем, каков же образ «героя нашего времени» приходишь к выводу весьма парадоксальному. Конечно, герой этот многое выстрадал и пережил: войну прошел, в лагерях отсидел, социализм строил, потом сам же его и разрушал, а к чему пришел в итоге?
Комментировать: О модном в литературе (о детективах Б.Акунина)