Память

Память
Олимпийской деревни броня —
прёт комбайн. А на ферме легко
молоко попадает в меня,
если я не попал в «молоко».

Зреет в воздухе неги нуга —
собирай и — в амбар, под засов.

Тянут время пустые стога —
половинки песочных часов.

Думал, в сердце всё это несу:
стрекот мяты и запах сверчков…
Верил, что зарубил на носу,
вышло — след от оправы очков…

Безмятега

Андрею Дмитриеву
Смотри, без парашюта,
с вокзала, не к тебе ли,
летит Ассоль в «маршрутке»
на съёмки в Коктебеле,

где Грэй, ломая пальцы,
хохочет беспричинно —
горит лицо страдальца,
как прапор бабуина.

Массандровской закваски
он перебрал портвейна,
один, без женской ласки,
в своих трусах семейных…

Вчера нашлась гражданка
под водку с алым перцем…
Не хочешь — выйдешь в Данко
и схватишься за сердце!

Бисквитные нудистки,
«динамо» побережья,
во рту не сливки — слитки:
«нэ подходи — зарэжу…»

а ну их! Плюнь с балкона,
своди на пляж подругу.
А там, листая волны,
увидишь рыбу фугу…

Почувствуй, в море пьяном
потягиваясь сладко —
луна, как дырка в ванной,
засасывает пятку!

Слепой
Он двигался, во рту катая ртуть,
выравнивая слух и осязанье…
На тросточку нанизывая путь —
за шагом шаг, как петельки вязанья.

На поворотах, правилен и прям,
воображал линейку коридора…
И в русскую рулетку, по-утрам,
играл с ним «чижик-пыжик» светофора.

Май провожал меня в десятый класс.
Слепой ходил в спец. цех трудиться вроде.
И мы пересекались здесь не раз,
на этом пешеходном переходе…

Дежурно: «Здрасьте!» скажешь и — вперёд,
за опозданье взыскивали строго.
Но как-то затолкал его народ,
пришлось перевести через дорогу.

Кивал мне раньше, тросточкой звеня.
Теперь же улыбается с хитринкой
издалека…
— «А если я — не я?»
— «Запомнил, как стучат твои ботинки!»

Однажды всё в душе оборвалось —
я был любимой девушкой обижен…
И вдруг знакомый голос:
— «Что стряслось?»
— «С чего бы» — говорю…
— «Ну, я же вижу!».

Деньги Победы
Петровичу сто лет за шестьдесят —
сто боевых приняв у бабы Насти
он, чисто выбрит визгом поросят,
водозабор сколачивает наспех.

Со скрипом опираясь на протез,
глядит с холма за поле и запруду —
туда, в Москву, где целясь под обрез
куранты бьют кремлёвскую посуду.

Шлёт немец деньги, люди говорят,
опять хромает к почте терпеливо.
А вдоль дороги инеем искрят
дубы, как замороженные взрывы.

Но, пообедав пшённым пирогом,
купюры сжёг в соломе и люцерне…
Любовь не получается с врагом,
пока не отпоют старухи в Церкви…

Куба
Словно младшего брата сестра
(эх, держись за багажник, Россия!)
крепконога, гриваста, быстра,
умыкнула туриста Лусия.
ХВЗ «восьмерит» и пылит
по окраине старой Гаваны.
Вот и дочка. Не спит. Что болит?
Ну а ты, раздевайся и — в ванну!
Дверь мансарды, обычный чердак:
раскладушка, дымок перегара…
Говорит: десять долларов — фак,
за пятнадцать скатаю сигару.
Зарекался я пить этот ром…
Чем всё кончилось, вспомню едва ли.
Здесь обломы за каждым углом,
если русо не дружит с морале!
Плайя Ларги лечебный песок
снять похмелье к полудню обязан:
долакай апельсиновый сок,
зарядись крокодиловым мясом!
По дороге на Плайя Герон
манго падает в руки бесплатно…
Но Лусия кричит — «это он!»,
комсомолка-спортсменка с плаката.
Дядя Хэм обживал эту мель…
И за то, пребывая в миноре,
рыбу-меч караулит Фидель,
забывая отправиться в море.

Материалы по теме:

Вышел вечер, как двадцать рублей… Вышел вечер, как двадцать рублей, Что в заначке — лежали и плакали… Эй, прохожий, мне водки налей – Ведь печали у нас одинаковы… Умираю я тысячу лет…. Да… Давно умираю… Привыкшие…
Утром все дороги — в синеву *** зимний воздух — вне материй, пятый час, не долетели до замерзшего окна, у которого скворечник. ты голодный? да, конечно — бутербродов и вина, строк бегущих и черешни, а потом во тьме кромешной дотянуться до руки
via Лето *** Знаешь, лет бы на триста вниз, серпантином, кольцами, Чтоб витки историй разматывать, как бумажные, Перепутав иванов с янами, бресты с польшами, Где моднее фиговый лист полотенца пляжного. Знаешь, двадцать ступенек вверх — разве расстояние?