Парашют

Парашют

Парашют
Парашют

Так, так, так, просыпаемся.
— Почему так рано? — первая мысль, — Суббота же сегодня…
Суббота, суббота, окончена раббота… а вставать надо, тянет что-то… ладно, потом вспомним, пока поехали — запускаем тест на трезвость/похмелье. Жжжж. Дааа, позволено было вчера, позволено… пива бы, пива бы сейчас… но пива нельзя, пива нельзя, пива нельзя… потому что…

— Мы с парашютом прыгать едем!

Аж подбросило от этой мысли. В буквальном смысле! Подбросило — и на часы.

— Петро! — кричу на кухню, пугая беременную жену, — Петро! Мы продрыхли все на хрен!

У меня топчанчик на кухне, и забредающие гости на нем спят.

— Сколько? — орет Петро, слышно, заворочался.

— Девять почти…

— О, черт! — заспанная рожа появляется в проеме двери, — Нас Никитин в девять у себя ждет… Как сам-то?

— Хреново. А ты?

— Еще хуже… Говорил тебе, маленькую надо было брать, а ты все «недопьем — оставим, недопьем — оставим»…

— Дааа… Чего делать-то будем?

А внутри радость закипает, счастье просто. Каждый наихрабрейший самый и опытный парашютист (навроде меня) оценит и поймет. Меня Петро с Никитиным прыгать пригласили? Пригласили. Я согласился? Cогласился. Проявил себя как мужчина? Проявил! А то, что не сложилось по внешним, не зависящим практически от меня обстоятельствам — так это на меня тень-то и не бросает…

Опыт мой парашютный богат. Прыжков ровно ноль… У Петро и Никитина по одному на брата в прошлые выходные.

— Надо Никитину звонить, — продолжает гнуть свое неугомонный Петруха.

— Вот ты и звони, — радости все прибывает, — А я в душ полез…

«Алло, Андрюха?» — слышу, открывая дверь ванной, «Мы тут с Тахтищем дали вчера слегонца…», — дальше неразборчиво, я пускаю воду. Долго мне нежиться, однако, не дали, Петро в дверь долбит, давай, мол, поворачивайся. Ладно, ладно, выхожу в халате.

— Ну и чего Никитос сказал?

Петро с сигаретой в зубах, полностью одетый, склонясь над чашкой, размешивает кофе. Я начинаю одеваться. Это я делаю с той же скоростью, с какой Петро лакает свой кофе, проверено.

— Сказал, чтоб выпуливались мигом к нему. Там очень строго, надо быть до десяти ноль-ноль.

— «Там» это где?

— На поле летном..

— А где оно, кстати? Я вчера забыл спросить…

— Спросить ты не забыл. И спрашивал раза три. Ты ответ забыл. Под Чеховым поле.

— Ни хрена не успеть, — я уже успел нацепить часы, — Ни единого шансика… — радости все больше.

— Ладно, ты готов?

— Готов…

— Ты что, в этом рванье собираешься ехать? — это моя жена тоже в халате.

— Таня, умммм, — я мычу и трясу ладонью.

Ничего себе рванье! На мне майка и свитер, понятно, свитер притом Стокмановский, любимый, хоть и древний, кроссовки и мои лакки-портки. Когда-то это были дивные французские бананы, пусть теперь не сходящиеся на пузе, пусть с дырками на попе, но всё-равно собственноручно купленные мною в… эх…, чего уж там говорить?.. Короче, это мои любимые джинсы, и я в них гуляю с собакой. Гуляю с собакой и прыгаю с парашютом…

— Ну куда ты в таком виде? — гнет свое Таня, — Посмотри, джинсы грязные все…

— Ничего, будут хоронить — переоденешь, — говорю.

— Агаа, — ржет Петька, — если будет чего собирать… А то лужица, и все…

— Да ну вас, — машет рукой Таня, — Как вам не стыдно такое говорить перед…, перед… — видно, что она действительно расстроена и напугана.

— Ладно, Тань, — я чмокаю ее в щеку, — Не волнуйся, все будет нормально…

— Нет, Кир, ну куда ты в таком виде?

— Слушай, там на этом поле летном давненько не пылесосили, небось. Что мне, костюм одевать?

— А вдруг вы куда-нибудь решите пойти потом? Так в этом и пойдешь? Ну прошу тебя, одень пока нормальные штаны, а там переоднешься.

— Мне все равно некуда положить.

— У Петро сумка…

— Уххх, ладно, давай. Только быстро.

У, черт, из французских бананов ногу в кроссовке ни за что не вынуть. Ааа, переобуваюсь. Одни, другие, готово. И побежали. В лифт, в жёлтый прокуренный полумрак.

— Каков план? — спрашиваю. Я подзавожу часы, потому и смотрю на время. Девять двадцать две на часах.

— Рулим к Никитину, он нас будет ждать во дворе. Пересаживаемся в его девятку, и вперед.

— Может, нам напрямую быстрее было бы, мы своим ходом, Андрюха своим…

— Ну куда быстрее на моем-то драндулете? — Петро ездит на Мерседесе, но не на шестисотом, а на грузовичке стареньком. По трассе крейсерская скорость, действительно, километров восемьдесят, — Никитинский дом все равно по дороге практически. Да и веселее вместе…

Мы уже едем, подпрыгивая на ухабах, Петро и прогреваться не стал. «Когда же я колесами обзаведусь?» — думаю. Невеселая мысль, горькая: «Ничего пока в волнах не видно…»

— Как тебе за рулем-то? Не укачивает? — похмелье, забытое в суете сборов, вернулось с новой, ужасающей силой.

— Ничего… Я еще толком и не протрезвел пока…

— Хорошо хоть дороги пусты, — я не могу все оторваться от часов.

Наконец, врываемся с фырчаньем в никитинский двор, Петро ищет глазами парковку, я девятку. Ага, ага, вот она красненькая, ржавенькая. И там, и там, и там… конечно же никого нет!

— Дьявол! — ругается Петро, очень уж он боится опоздать еще разок сигануть с самолета, — Андрюха же обещал! Чего будем делать? Свистеть?

— Камушек лучше в окошко брось. Как раз одиннадцатый этаж… Пойдем уж, поехали наверх.

— Не разминемся? Может, я здесь покараулю?

— Да пошли уж, говорю. Вместе веселее…

На всякий случай я вызвал оба лифта. Петро с ноги на ногу переминается. А мне все внутри счастливый метроном. Нету шансов, шансов нету… Толкаем входную дверь, как всегда не заперта, вваливаемся на всю квартиру:

— Никитин! Ты что, сдурел?! Во дает!

Андрюха в окружении семьи в полосатой пижаме с уютом завтракает. Петро негодует.

— Кто говорил, что внизу будет ждать?

— Я, я говорил…

— Так мы едем или нет, в конце концов?

— Едем, едем, не ори…

— Как это? Опоздали же… — удивляюсь я. Я уже и один ботинок снял, мечтая о горячей чашке чая и бутерброде с сыром, — Без пятнадцати ведь…

— Ничего, попытаемся, — Никитин ходит, одевается.

Внутри что-то обрывается у меня. Петро не может успокоиться.

— Ты же внизу должен был быть… Почему же…?

У Никитина никакого объяснения нет, кроме того, что сидеть поутру завтракать с семьей необычайно приятно. Но это не аргумент, поэтому он переходит в нападение:

— Сами-то вы хороши! Кто вас просил вчера водкой напиваться, как поросята? Купили бы винца для удовольствия, посидели бы.

— Ты бы нам еще чаю с тортом предложил… — я решил помочь Петро.

Я иду на кухню. Здравствуйте, здравствуйте. Ничего, что мы тут как татары? Треплю за щеку дочку, одновременно сооружаю какой-то обширный бутерброд, с удовольствием прислушиваясь, как перебрехиваются на всю квартиру два парашютиста со стажем.

— При чем здесь водка? — неиствует Петро.

— Ничего себе «при чем»? Налакаются до беспамятства, проспят все на свете, а потом приезжают права качать, — Андрюха уже почти одет, в синеньком с красными полосками новом адидасовском спортивном костюмчике.

— И ты сам тоже все проспал!

— Что значит я «проспал»? Я на вас надеялся!

— И ты, Кирюша, решил вслед за этими в парашютисты записаться? — это Андреева мама.

— В какие парашютисты? — я таращу глаза и делано прикрываю запястьем рот, — А мне сказали, на самолетике, мол, покатаемся…

— Ладно, ладно, — она смеется, — Чаю себе налей.

— Некогда, — я смотрю, как Андрюха обувается.

— Ну, бутерброд еще с собой возьми…

— Спасибо…, что-то нет у меня сегодня с утра аппетита…

— Понятное дело, — это вступает Андрюхина укоризненная жена, — Яблоко вон тогда…

— Ладно, спасибо, мы побежали.

— А может не стоит, Андрей? — кричит жена, — Все равно вы опоздали уже. Напрасно только съездите…

— Ничего, ничего, — говорит Никитос невразумительно, но им понятно, видимо…

Отпирайся, ржавая девятка! Спереди комфортнее, поэтому, предупреждая галантного Петруху, первым берусь за заднюю дверь. Петро смотрит вопросительно, уверен, мол? Я, мол, уверен, уверен, у тебя ноги длиннее…

— Эта дверь не открывается! — кричит Андрюха мне, — С другой стороны обойди.

— Это у тебя не девятка, а уже наполовину восьмерка, — ворчу я, забираясь-таки на заднее сиденье.

Интересный процесс, это рассаживание в машине, если понаблюдать. Тут масса нюансов. Сейчас любой шоферюга, взглянув на нашу машину (трое парней, оба уха заднего всунуты вперед между передними сидениями, чтоб ничего не упустить), сразу бы поставил диагноз: ребята отдыхать едут.

— Неужели успеем? — спрашиваю.

— Навряд ли, — говорит Андрюха, — Мы в прошлый раз в это время там уже были, так и то опоздали на инструктаж… после нас уж никого не взяли…

— Аааа, а что это у тебя тут за бутылочка лежит? Не пиво ли?

— Где? Ааа, да, это Миллер. Хочешь?

— Неа. Не люблю я его. Он сладкий какой-то.

— Ну уж, извини. Там подписку надо давать, что трезвый…

— А как ты нашёл-то этот аэроклуб?

— Случайно наткнулся в Интернете, — объясняет Андрюха. — Пятьдесят баксов все удовольствие. Выкинут из самолета любого…

— А парашют, парашют самому складывать?

— Тебя, пожалуй, гуманнее вообще без парашюта выбросить, чем со сложенном тобой собственноручно. Больше шансов, что выживешь… — эти два коня, рукоделы-умельцы, заржали у себя впереди.

— Так знаешь, — Петро обернулся ко мне, — говорят, какое-то подразделение есть в Штатах, так у них тренинг такой, втихаря выкинуть из самолета курсантика без парашюта. А его потом офицер прям в воздухе догоняет, хватает, раскрывает свой парашют, и они на одном садятся… И только потом курсанта зачисляют в отряд.

— Кого поймали, конечно… — добавил Андрюха.

— А говорят, мол, нельзя, чтоб не сам складывал. Сколько раз слышал, и по телевизору, что все всегда собирают сами, — мне запала эта мысль как-то, — Что примета плохая, мол…

— За пятьдесят баков приметы отменяются, — уточняет Петро.

Мы подбираемся к границе Москвы.

— Слушайте, а парашюты какие? Крыло?

— Что ты… Обычные десантные купольные.

— А сами открываются?

— Нет, за кольцо надо дергать.

— О, боже…

Поворот на Чехов.

— А приземляться больно? Я слышал, пять метров в секунду скорость падения.

— Какой там! Как с холодильника твоего сигануть.

— Раньше надо было предупреждать… Я бы потренировался… Может вернемся, я попробую сначала?

— Чёрт, инструктаж-то уже идёт…

Заодно, выяснился и Андрюхин план. Инструктаж, как минимум, длится час. После, прикрываясь своим опытом и даже наличествующими «книжками парашютиста» (ты взял? ну конечно же… я тоже взял), умоляя простить и, может быть, слегка приплатив, два видавших виды авиатора планировали пролезть в самолет… А я… Ну что, там будет видно…

— Инструктажа там этого, говна-пирога! — ругается Петька, — Не садись на дерево, не пей воду из лужи, если далеко унесет…

— Ааа, понятно, Андрюх, передай все-таки свой Миллер.

— На, только мне чуть оставь…

— Угу.

И глоток, глоток, глоток… Ух, хорошо. И, хотя дерьмо этот Миллер, но все-таки пиво же. И крышечка удобная, автомобильная, закрутил назад, и не проливается… Вздохнул, откинулся, и словно заново день заметил, весь золотой, залитый солнцем поздний август.

— Приехали!

Мы стоим на потрескавшейся дорожке среди каких-то непрозрачных кустов, поверх которых слегка приподнимаются плоские, крытые коричневым облупленным железом крыши. Пионерский лагерь напоминающие крыши. Впереди угадывается большое открытое пространство. Но нам не туда. Ускоряя шаги, Андрюха нас тащит зелеными лабиринтами по асфальтовым дорожкам в сторону, к одной из крыш, перед которой, наконец, расступаются заросли, и мы видим низенькое одноэтажное серенькое здание, длинной стороной к нам, с обращенным к нам же крылечком. Перед крылечком слоняются какие-то люди, напоминающие студентов перед экзаменом. Андрюха на скорости спрашивает одного, другого, боком падает в черненький провал входа и через мгновения появляется оттуда, толкая перед собой маленького и щупленького человечка.

— Этот и этот, — указывая на нас, говорит Андрюха, — Большой уже прыгал, маленький в первый раз.

— Пойдемте, распишемся, — говорит нам щупленький.

— Что, что? — не выдерживаю я.

— Давай, давай, — говорит Андрюха.

— Похоже, нам повезло, — говорит Петька, — Андрюх, у меня деньги в сумке, а сумка в машине.

— Я уже за всех заплатил.

— Который первый раз? — спрашивает щупленький, пока мы бежим пыльными коридорцами. — Вы? Тогда заполняйте анкету как можно быстрее. Кто следующий?

Беру и выхожу из каморки в зал.

— Устраивайся где-нибудь здесь, — говорит Петро, — мы вон на том подоконнике писали.

— Я сейчас вернусь, — Андрюха исчезает.

Оглядываю анкетку. Обычный лист А4, убористым шрифтом обпечатанный с двух сторон. Ого, ничего себе! Ладно, поехали. Фамилия, имя, отчество, паспорт, серия, хорошо, что помню, номер, дату выдачи, кем — все помню… возраст, пол помню… Национальность? Боже, она-то им зачем? Домашний адрес, телефон, образование, место работы, должность… удавиться можно… ага, вот пошло поинтереснее… нет, не состою, и нарк- и в алк-, слава богу, а вот и совсем хорошо: сим подтверждаю, что не принимал сильнодействующие транквилизаторы, алкоголь, наркотические средства… Не принимал, не принимал! Надо будет, что ли, к этому дядьке близко не подходить, а то как дыхну своими транквилизаторами… Может неудобно получиться. Все, готово, число, подпись. Обратно к каморке, руку через дверь наискосок. Готово, давай, все в порядке? да, свободен, через десять минут начинаем. А вокруг полно еще народу анкетки заполняет.

Выхожу, как из склепа, на крыльцо. Там стоит Петро, курит.

— А Никитин где?

— А черт его знает. Опять, похоже, в народ пошел.

— Сейчас, небось, с какими-нибудь механиками спирт сливает авиационный.

Мы смеемся. Но вот и Никитин, поймал, видимо, телепатическую волну.

— Надо бы переодеться, — говорит.

И мы идем к машине, припаркованной на солнцепеке, и открываем двери, и оттуда выплывает зной. Я вынимаю свитер, снятый ранее. Я знаю, на высоте будет прохладно. Мы подходим к нашему спортзалу. Петро с Андрюхой, выражая полную индиферентность, закуривают на крыльце. Внутри я первый раз хорошенечко огляделся. По стенам пожелтевшие плакатики с рисуночками, парашютистики летят и приземляются. Цифры, диаграммки. На пыльном дощатом полу матерчатыми скорлупками лежат рядами брезентовые порыжелые мешки в цвет погибающей августовской травы. Как личинки каких-то гигантских насекомых. Чуть сбоку скорлупочки поменьше, с красными какими-то ручками. Народ заинтересованный ходит, как в картинной галерее. Смотрят, обсуждают. Наконец, все как-то пришло в движение, появился щупленький.

— Ну что же, подходите поближе, вот отсюда мы начнем. Вставайте плотнее, товарищи.

Все сдвинулись, образовав довольно плотный полукруг. Человек тридцать нас было, никак не меньше. Я краем глаза следил за архаровцами. Наконец, они зашли внутрь и уселись прямо… прямо… трудно поверить, на парашюты! И скучающе в пол-лица стали следить за происходящим. А я, я стал все больше вслушиваться в дядькин рассказ. Он стал не то, чтобы увлекать, он стал затягивать что ли. Это трудно объяснить. Вдруг тоненькой жилочкой в душе зародился и стал крепнуть новый совсем, не абстрактный как ранее, страх. Стало понятно, что все всерьез. И что скоро, очень скоро все произойдет. И что обратного пути нет. Наплевать на деньги. Но ведь никуда не убежишь. Куда убежишь от двух архаровцев за спиной? Ну да и ладно они. Они посмеются и забудут. А вот от себя — куда убежишь? И если сейчас свернешь, какой потом пол будешь указывать в следующей анкете? Женский? При чем тут женский — девчонок поболее, чем ребят в полукруге. «Пол не установлен»…? Стало понятно, что придется прыгать… А чтобы нормально долететь, надо слушать, потому как, когда ты, как куль с дерьмом, выпорхнешь из самолета, спросить: «а что делать дальше?» будет уже не у кого.

Начал щупленький издалека, с истории, когда парашют появился, как устроен, кто его изобрел, какие существуют разновидности, потихонечку перебираясь к сути дела.

— Сегодня наш парашют: Д6-у. Мы с ним прыгаем редко. Вон вы, молодые люди, с каким прыгали?

— С Д6, — сказал Петро, — Парашют Десантный, шестой серии.

— Правильно. А здесь еще «у». Кто знает, почему?

— Учебный?

— Нет. «Управляемый».

Едем дальше. Стропы, купол, вырезы, горизонтальная и вертикальная скорость… Нестандартные ситуации, погас купол, запасной парашют. Вот они, маленькие мешочки с красными ручечками. Монтируются, эээ, пониже пупка.

— Учтите, что если у вас совсем не открылся основной купол, просто дергаете за кольцо запасного. Если основной открыт, но погас, запасной выкидываете вперед и в сторону от себя. Запутаете оба — никто вас уже не спасет.

— О, боже.

Едем дальше. Техника безопасности. Посадка на поле. Посадка на лес, посадка на одинокое дерево. Диаграммки, картинки, рисунки. Один замечательный, похожий на обертку «Мишки в шоколаде». Такой же дремучий лес. Висит на дубу дядька. Ваши действия? Открывается запасной парашют, он протягивается до земли, освобождаетесь от основного, по стропам спускаетесь вниз. Так не рекомендуется поступать при зависании на линии электропередач — возможно прожаривание до полной готовности. Следующая картинка — посадка на дом. Дядька ногами бьет в крышу. Если черепица, надо стараться ее пробить… Я с сомнением гляжу на свои кроссовки. Пробить — навряд ли. Горнолыжные ботинки надо было одевать.

Всем все ясно? Тогда на улицу, вторая серия. Что, прошел час? Не может быть… Вываливаем на толпой, закуриваем.

— Чего дальше-то будет, Петро?

— Сейчас увидишь. Тренажеры…

Мы все со щупленьким впереди идем кустами знакомой дорожкой к никитинскому раскаленному авто, проходим дальше, еще дальше, вот проредели заросли, мы под большими, но уже редкими деревьями… Вот оно, летное поле. Аэродром. Аэродромчик. Травянистая рыжая поляна, несколько зданий, невысокая вышка. Два зелененьких самолета АН-2. Два ан-два. Один вертолет. С неба сыпятся разноцветные веселые купола. На маленькой трибунке, на скамейках, просто в теньке сидят и смотрят люди. Вовсю пахнет шашлыками.

— Сейчас мы будем по очереди выполнять практические упражнения.

Мы стоим на площадке в ста метрах от поля. Вокруг какие-то непонятные корявые устройства, напоминающие изрядно потерханую детскую площадку. Лесенки, трибунки. На стропах, в ремнях, имитирующих обвязку парашютиста, как на качелях, качается девушка. Рядом отираются два паренька, наперебой давая советы.

— Первое. Положение рук при выпрыгивании из самолета. Запоминайте!

И щупленький схватил себя руками крест-накрест через грудь, как делают девочки, когда их застукаешь в душе без лифчика.

— Странно, в тот раз правой рукой за кольцо надо было держаться! И считать «восемьдесят один, восемьдесят два, восемьдесят три», — влезает самый умный Петро.

— На Д6-у кольца нет. Парашют автоматически фалом выдергивается.

«Слава богу», — думаю, — «Про кольцо я забуду, а веревка — это надежнее».

— Теперь все по очереди, левая нога и плечо впереди, руки как положено, прыгаем вон отсюда.

Мы все стали прыгать на землю через дверной проем развалившегося когда-то самолета. Через кусок борта с проемом люка. С полуметра.

— Кто прыгнул с правой? Что значит, «извините, перепутал»? Перепрыгивать! Что значит, я запомнил? Перепрыгивать! Я сказал!

Мы повторяем последовательность поведения в воздухе, болтая головами и приседая.

— Положение ног при посадке! — дядька ставит ноги вместе и сгибает колени, — Когда земля готова крепко принять вас в свои объятья.

Теперь мы друг за другом прыгаем с тумбы высотой метра в полтора. Ноги вместе сверху, ноги вместе снизу. Странное ощущение, очень трудно устоять.

— Ноги вместе. Пошел. Молодец.

— Ноги вместе. Пошел. Моледец.

— Ноги вместе…

И мы делаем еще по кругу.

— Теперь то же самое, но вон с той тумбы повыше. Скорость приземления с нее похожа на реальную с парашютом.

— Никитин, собака! Ты же говорил, что как с холодильника! А это не мой холодильник! Это каланча какая-то!

— И последняя просьба, товарищи. Когда приземлитесь, не надо лежать, мечтать и смотреть в небо, благодарить судьбу. Это вы сделаете и позже. Встаньте, походите. За вами же будут наблюдать. Зачем нам зря гонять авто? Приезжаем, а там человек судьбу благодарит…

Мы возвращаемся в наш ангар.

— Получите шлемы!

О, боже, где они раскопали эту сальную тряпку с пластмассовыми ушами? Мне одеть такое? Однако, такое у всех. Даже Петька морщится.

— Разбирайте парашюты! Да, они все одинаковые. Разбирайте запасные!

Выбирать парашют сложно. Вот она, твоя привязанная на ниточки судьба. Этот зеленый? Или тот, другой мешок? Рыжий? Или этот, прямо передо мной? Ааа, черт с ним! Беру первый ближний, тот, что прямо передо мной. Запасной потом выбирать уже проще.

— Одевайте, как учили!

Началась кутерьма. Почему-то престижным оказалось обмундироваться первым. Я натягиваю свитер, пора. Ремни, ремни, ремни. Так, не так? Вроде так. Ого-го, кто бы знал, что парашют — тяжеленная штука. Присобачиваю запасной. Теперь хоть что-то тянет не только назад, но и вперед. Тянет вперед и бьет по яйцам.

— Кто готов — переходит к противоположной стене!

Кто готов, кто готов! Я-то, конечно, не готов. А люди уже потянулись туда. Петро вон, как лось, еще и прыгает в сбруе этой. Все у него приторочено, подтянуто, застегнуто. Сейчас уйдет. Никитин, почему-то чуть в стороне, ковыряется.

— Петь, а Петь, посмотри, у меня тут…

Петро с неудовольствием оборачивается, его ноздри чуют дух соревнования. Но он быстро отходит. Действительно, куда спешить? Он берет меня за верхушку одетого заплечного мешка и потряхивает.

— Неа, хреново. Ага, вот здесь подтянем. Здесь. А здесь у тебя как? Нормально. Знаешь анекдот?

— Нет. Какой?

Петро ворочает меня как куклу, одновременно бормоча:

«Инструктор с новичками-парашютистами, навроде тебя, летит в самолете. Видит, все приуныли, зеленые сидят, надо подбодрить. Он откидывает люк, богатырским движением достает конец и ссыт наружу. Доделал дело, оборачивается:

— Ну что, бойцы, ремни яйца не жмут?

— Да мы девушки…»

— Так вот, мораль: главное, чтоб яйца под ремни не попали. У тех, у кого попали, масса приятных воспоминаний…

Мы переходим далеко не последними, даже раньше Никитина. На этой стороне все по-другому. Мы уже все похожие, все в форме, посему мы уже не стоим кучей, а строимся в шеренгу. Постепенно застегиваясь, достраиваются следующие. Вот Никитин перешел. Еще, еще. Все.

— По порядку номеров рассчитайсь!

— Первый, второй, третий,… тридцать второй и последний!

— Взвести машинки на запасных парашютах, как учили!

Мы ковыряемся. Сильно тянет назад, тяжко. Я сдавлен, как корсетом, но больше всего мне не верится, что все у меня в порядке.

— Взгляни, Петь…

— Вроде нормально.

Я обживаюсь в этой сбруе, сообразил, как управлять ремнями, где ослабить пока, чтоб было полегче. А потом можно будет затянуть опять. Вдоль рядом с двух краев пошли двое тоже в парашютах, проверяют. Оказывается, это наши инструкторы.

— Нормально у меня?

— Сейчас… Да, все верно.

Нам дают последние наказы.

— Постарайтесь не садиться на взлетную полосу. Если так получилось, следует покинуть ее немедленно!

Все, левое плечо вперед, пошли. Уфф, ветерок. Нам плевать на строй, мы ждем Никитина. Андрюха уже в шлеме, только завязки не завязаны. Наши же с Петро шапки пока болтаются привязанные к лямкам.

— Сигарета есть?

Сигареты смялись ремнями. Идем за шеренгой наискосок, лопухами, к полю.

— Надо отлить, — говорит Андрюха, — Потом некогда будет…

— Только в воздухе, — добавляет Петро.

Мы сворачиваем с тропы и отходим за кусты. Ничему не мешают ремни, если их грамотно настроить. Догоняем потом рысью.

Вот и поле, наконец. Нарядные в комбинезонах и шлемах, как мотогонщики, с неба валятся профессиональные парашютисты. Над головами углом разноцветные бутоны парашютов. У некоторых к шлемам прикреплены видеокамеры. Некоторые на монолыжах. Лыжники. Винтом, винтом, разгоняясь перед землей, с размаху до сладкой жути, вдруг, изменяя геометрию своего крыла, переводят вертикальную скорость в горизонтальную бешеную, и хр-пр-др-жр… высшим шиком считается пробуровить всю дорожку гаревую перед трибунами.

— Кто это? Кто это?

— Спортсмены. Скай-дайвинг. С трех тысяч прыгают. Вон новую партию в вертолет сажают.

— А мы?

— Мы с восемьсот. У них же «свободное падение», а на восьмистах, как мы, раскрываются.

— Нас в самолет, а их в вертолет?

— Сядешь в тот самолет, так одному будешь рад… Что у тебя есть с собой парашют! — ворчит недовольно Андрюха.

Вертолет заворочал лопастями. Около нас появились какие-то начальники. Чего-то обсуждают. Звенья, звенья. Какие звенья?

— Всем сесть на скамейки!

Ладно, сели. Только Никитин потерялся куда-то. Почему-то не с нами. Дальнейшее оказалось удивительно просто. На поле два самолета, в каждом две скамьи вдоль каждого борта. Итого четыре. И мы сидим на четырех. Каждая скамья — звено. Мы с Петро на второй, Никитин на четвертой. Мы даже не в одном самолете… Переглядываемся… Знаем мы с Петро, в чем дело, догадываемся…

Когда-то давно, сто лет назад, в горах, на Чегете, на нас троих упал трос. Мы поднимались на последней очереди, на самый верх, где подъемник бугельный, тебя тросом тянет, а ты лыжами едешь сам. Так вот, этот трос железный на нас с опоры и упал. Мне ничего, я ехал в середине и съехал с колеи, объезжая камень. Верхний Петро в колею еще не до конца успел вернуться, поэтому ему просто отрубило кожаный ремешок на палке и порвало перчатку. А нижнему Никитину, который до камня еще не доехал, и поэтому стоял себе в колее, трос упал на плечо, повалил, ушиб всего и перепачкал. Причем Никитин, падая, здорово отбил себе своими же лыжными палками яйца. Вниз он съехал сам, но пару дней с катанием подвязал, зализывая раны и балуя своим обществом и мадерой истопников в котельной… А когда вернулся на гору, в нашем с Петро обществе он старался не оставаться. Выпить в каком-нибудь шалмане глинтвейна — пожалуйста. И скатиться с кем-нибудь одним — тоже. А вот с обоими — увольте.

Может, не так он и не прав. У меня до сих пор подозрение, что тот трос мы с Петро с опоры сдернули, отъехав от нее слишком далеко вбок, он начал, я закончил…

Сидим, ждем чего-то. Пошли вдоль рядов люди.

— Звенья, встать!

Подергали за ремни.

— Подтянитесь!

Подтянулись. Одели шлемы. Пока не завязываем — жарко. И только внутри натягивается струна. О, боже, не порвалась бы. Можно опять сесть. Сидим. За спинами неприятно пошел мужичок. Что-то делает с каждым. Я не оглядываюсь и не смотрю. Такое впечатление, как будто укол делает каждому в шею. Метит смертников. Вот прошел меня. Дернул за мешок. Кажется, что-то прицепил. Дальше, дальше сидим.

— Первое, второе звенья, встать!

Встали, идем в поле по вытоптанной дорожке за инструктором. Проходим мимо какого-то курортника в панаме, который лениво поглядывает в какой-то странного вида теодолит и перебрасывается с приятелем, еще большим бездельником, шуточками. Неужели — уже? Неужели — всё? Нет, не всё. Прошли полдороги к самолетам, встали. Потом сели. Развалились в пыли на жухлой траве. Своя она трава, своя пыль. Родная. Мешки тянут назад, откинулись спины, и головы, глаза сами собой смотрят вверх, в небо. Вон он, вертолет, вон он, взбирается галсами к самым кучерявым облакам.

— За сто баков тебя могут без парашюта к инструктору прицепить, — прочувствованно говорит Петро, — Прыгаешь с ним с трех, летишь под брюхом. Потом он открывает парашют, и вместе садишься.

Вдруг, один из самолетиков зажужжал винтами, бодренько тронулся и порулил на взлетную. Оказывается, что там уже кто-то есть. «О, боже», — думаю, — «кому бы сотню баксов предложить, чтоб побыстрее закончилось это всё?»

— Самолеты-то, какого года думаешь, Петро?

— Черт их знает. Довоенные, небось… — самолеты его не интересуют, он не отрываясь следит за вертолетом.

— Угу, похоже. До-первой-мировой-военные…

Маленькие, зелененькие, носастенькие, похожие на машину «батончик» с крылышками. Удивительно, что еще может летать. Но нет, толкнулся бодренько батончик от земли, взмыл, подвывая, и понесся, забирая кругами вверх.

— Вон они, вон они, прыгают, смотри!

— Где, где?

— Там, там, у того облака, похожего на собачью голову!

— Какую голову? Чью голову?

Петро показывает рукой, и мы все, все смотрим, смотрим и видим, как из вертолета, из маленькой серебряной искорки посыпались, посыпались маковые зернышки и распластались по небу.

— Кольцо, кольцо делают! Смотрите! Ах, промазал! Нет, нет — догоняет! Встал! Вот чудеса! А теперь? Звездочка, кажется.

Разлетаются маковинки в небе друг от друга, нарастают. И вдруг, ах! Зацвел один яркеньким бутончиком, второй, третий…

— Вот и восемьсот метров, — говорит Петро, улыбаясь мечтательно и загадочно.

А над краем леса, над резвящимися, порхающими, разноцветными попугайскими перышками вдруг жжжж, хлоп, хлоп, хлоп из распластанной зеленоватой стрекозы одна за другой покатились икриночки, сразу же обрастая грязноватеньким белесым зонтиком одуванчика. И также как одуванчики, подчиняясь лишь прямой воле ветра, пошли вперед и вниз.

— Раз, два, три, — считает Петька, — Восемь. На новый заход сейчас пойдет. Я как раз в прошлый раз восьмым был. Сел у самой кромки леса. Ошиблись они чего там, не расчитали.

— И что?

— И ничего. Парашют далеко тащить пришлось.

Господи, живой же сел, здоровый! Тащить ему далеко было… Хлоп, хлоп, хлоп… Это второе звено пошло. А первые уже около земли ребятки, уже ноги вытягивают. Оп, оп, оп. Есть, сели, приподнимаются, купола гасят. Везет же!

— Никитин тут отличился в прошлый раз, — говорит Петруха.

— Как это?

— Да он на дорожку гаревую эту для мастеров сел. Перед трибунами…

— И чего?

— Ну и как назло замешкался, купол не погасил.

— И?

— Ну и потащило его. Он только встать пытается, а его дерг, и обратно на карачки… Так всю дорожку перед трибунами на четвереньках и преодолел, всё обогнать паршют пытался. Там лежали все просто. Он бы и дальше в сторону леса порысил, но кто-то догадался из прохожих — помог, загасил. Встает — рожа черная…

— Звенья, подъем!

Чтоооо??? Ужееее???

Встали, пошли к самолету стоящему. Уже все, уже не свернешь.

— Звенья, внутри себя по весу разберитесь!

— Ты сколько весишь? А ты? А ты?

Черт, разлучают нас с Петькой, у нас килограмм двадцать разницы. Подходим к дверце, откидывает ее инструктор.

— Первое звено — внутрь! По дальней стене садитесь. Сначала легкие, потом тяжелые.

Полезли ребятки.

— Ты и ты из второго, за ними!

— Дальняя скамья длиннее, — поясняет мне Петро.

Он почему-то не вылез в самые тяжелые. Перед ним осталось трое. Между нами один высокий, но тощий, как червяк, парень.

— Ты сколько весишь? — это я ему.

— Пятьдесят пять.

— Я пятьдесят семь. Живо вставай за мной.

Отлично, мы снова с Петро вместе.

— Второе звено! Внутрь! На противоположную скамью!

Червяк, пригнув голову, лезет первым. Я за ним.

— Давай, давай, — толкает меня в парашют Петро.

О, боже, как же здесь тесно. Железные сидушечки лицом друг к другу. Кто же их придумал? Парашют сидит, а жопа не помещается… Кругленькие оконца за спинами. В них можно смотреть только вполоборота. Дальше по проходику — кабина для двух пилотов, рычаги, кругленькие датчики со стрелками. Боже, древний осциллограф летающий. В никитинской ржавой девятке водителю места больше. Самого водителя, пилота, что-то не видать. Пьёт, небось, где-то, в воздухе ГАИ нету… Залезает Петро, усаживается рядом, ближе к двери.

— Тебе туда велели, водилой, — шучу вымученно.

Петро улыбается, он не против. Забираются остальные. Последним инструктор. Он стоит перед нами, как удав, мы заворожено смотрим. Мы сидим и смотрим на него. Не закрывая люка, он стоит над нами, опираясь спиной на задраенную перегородку, и проверяет нас глазами. Я стараюсь казаться больше и тяжелее, я не хочу, чтоб меня отсадили от Петьки. Наконец, осмотр закончен.

— Сейчас придет пилот, и мы вырулим на взлётную, — говорит наш убийца-инструктор.

Слышно, как на поле садиться другой самолет. В иллюминаторе на поле выводят следующую группу. Где-то там Никитин.

— Передвигаться по салону категорически запрещается. После того, как мы начнем подъем, я подойду к каждому и пристегну фал. Когда мы выйдем на заданную высоту в восемьсот метров, раздастся сирена, и замигает этот фонарь, — он указывает на стеклянный прыщ, торчащий из стены над его головой. Я открою люк и скомандую одну из звеньев подъем. После этого, по моей команде, один за одним, подходим к люку и занимаем исходную позицию. По моей команде совершаем прыжок. Всем все ясно?

Он обводит нас змеиными глазами.

— Отказаться от прыжка у каждого есть две возможности. Первая, когда я подойду пристегивать фал. Можете сказать, что не надо. Вторая возможность, когда я скомандую встать. Можете остаться сидеть. На этом все. Вставший покинет самолет в любом случае!

О, боже. Мы сидим, сидим. Я вспоминаю, что у меня не застегнут шлем. Не удается справиться с застёжками. Трясутся руки. Я боюсь, что это заметят остальные. Ну почему я не застегнулся раньше? Уфф, удалось.

Сидим, сидим. Подруливает второй самолет. Сидим.

В проеме люка появляется какой-то немолодой крендель в пиджачке неопрятном, тяжело забирается внутрь, шагая по ногам, молча залазит в кабину. Это что, пилот? А где второй? Крышкой гроба хлопает люк, завывают винты. Мы дергаемся, трогаемся, рулим. Страшно и неприятно за незакрытой дверцей кабины перед пустым креслом пилота, вторя чему-то, дергается рычаг. Вот и полоса. Это просто укатанная наезженная грунтовка посреди поля. Тут и там фонарики. Побежали, побежали, побежали. Неужели эта хреновина все-таки собирается взлететь?

Жутко и страшно смотреть в окно. Там, убегая, проносится дорога и земля, сливаются в стену кусты. Земля, до которой ты в следующий раз доберешься хрен знает когда, как и с какой скоростью. Ухабы, ухабы, ухабы, как в Петькином мерседесе, бац, и плавно. Оторвались. Оторвались, сука, оторвались. Земля и кусты валятся вбок, мы, набирая высоту, делаем вираж. Я оглядываюсь. Зеленые все. О боже, неужели я тоже зеленый? Все кроме Петро, который зырит в окошко и благодушно ковыряет в носу. Я наклоняюсь к нему:

— Я знаю, сейчас напитки понесут!

— Чего? Чего?

— Сейчас понесу…, тьфу! — я машу рукой. Все равно ни хрена не слышно. Здесь каждый за себя.

Инструктор заглядывает в глаза: «Пристегивать?». Я киваю утвердительно головой: «Давай, давай, мудило!» Озираюсь. Теперь мы все как новогодние игрушки на елке, у каждого над головой веревочка. Зеленые новогодние игрушки.

Самолет завывает и ухает вниз. Потом лезет вверх. Первый разворот. Точно, довоенный какой-то самолет. Я сижу и представляю, как с него, или любого другого такого же, выбрасывали за линию фронта десант. Или партизан… Ночью, например. В холод, зиму, войну. Когда шею тянет автомат, а сам прыжок — минимальная опасность из того, что тебя ожидает. Я вглядываюсь в заостренные лица напротив. Мальчики. Девочки. Хорошенькие. Испуганные. А тогда какие были? Те же самые! Это мы, мы, мы!!!

Сирена срывает сердце вниз. Фонарь мигает авиа-тревогой. Убийца откидывает люк в борте. Второе звено — встать! ВСТАТЬ!

Я вскакиваю. Меня разворачивает пружиной. Это мы! мы! мы! Я не смогу сейчас усидеть. Я встаю, поворачиваюсь, и утыкаюсь лбом в Петровский парашют. Это мы, Петька.

Я скашиваю глаза на первое звено. На их лицах облегчение — не нас. Я их не виню, на их месте бы чувствовал то же самое. Убийца оглядывает нашу шеренгу. И тут, бац, безжалостной рукой судьбы поднимает самого первого из противоположных, самого толстого, самого довольного, и ставит первым. Потом выглядывает в люк, что-то примеривается, и ставит посеревшего бойца на точку прыгания.

Ох, мудры предки, ох мудры. Встать-то легко, а вот доказать… Но я уже в мышеловке, волей-неволей, но меня выкинут. Пошел! Я считаю спины перед собой. Пошел! Все меньше и меньше. Пошел! Что ж так быстро? Пошел! И Петро уже на изготовке, а я следующий. Знакомая заплатка на локте. Пошел! Петька пошел, убийца смотрит в люк и манит меня рукой. Я иду, иду, иду. Я иду эти два шага. Я встал. Я стою. Внизу земля, свищет мимо небо. Что ж так долго? Я стою, левая нога вперед, руки крест накрест. Ох, мудры предки. Если б руки не крест накрест, если не вцепились судорожно в лямки парашучьи, я б уже ногтями вцепился в обшивку! Я бы прилип к ней. Что ж так долго? Других, передо мной же, ведь сыпали как горох. А нога левая потому, что с левого борта прыгаем, левой удобней отталкиваться. Что ж так долго? Убийца смотрит из-за левого плеча. Бах, купол открылся в стороне. Петька.

— ПОШЕЛ! — и тычок в левое плечо.

Пошел! И я пошел. Всем, чем есть, всем, что есть во мне от человека, всей гордостью своей вцепившись в лямки, я пошел, я иду, я не могу идти, но я иду, я падаю, я опрокидываю на себя землю.

Удар, хлопок, больно, я ничего не вижу. Шлем, сука шлем, вздыбился сзади и налез на лицо до самого носа. Тащу его руками назад, сдвинул, полегчало. Но голову все равно что-то давит, что-то клонит к груди. Вишу. Вниз — о боже! Вишу над бездной. И такое ощущение, когда с качелей соскальзываешь. Руками за веревки еще держишься, а из под жопы выскальзывает. Я лезу назад, подтягиваюсь на руках, вдруг

д-рррррр-н

Меня со страшной скоростью крутит несколько раз вокруг себя. Что это?!

Может, и так дотяну, если не буду дергаться? Но голове почему-то стало свободно. О боже, что это, надо же проверить купол! Я забыл! Надо проверить купол. Я задираю голову. Вон он в вышине почему-то маленький. Его края неприятно дрожат, подполаскивая. Смотреть на него не хочется. Будем считать, что все в порядке с куполом. Что дальше? Надо отключить запасной парашют. Вытащить из чеки шнурок. Но для этого надо оторвать от строп руки… «Может, ну его в баню?» — шальная мысль. Но нет, выпущенная наружу гордость уже не позволяет. Ну как я буду спускаться с лишней мотней под ногами? Тем более на инструктаже раз пятьдесят повторили, что за без нужды выпущенный запасной — штраф в тридцать долларов за укладку. Я развожу пальцы, нащупываю пенал машинки, сдергиваю шнурок. Сделано.

Мысль о спасенных деньгах веселит и успокаивает. На пока все. Я успокоился и начал глазеть по сторонам.

Трудно передаваемая наполненность охватила меня. Не то, чтобы я увидел что-то невиданное. Я видел обычное. Земля, паутиночки дорог, коробочки домов, волоски рек. А вокруг небо, его много-много. И тишина. Тишина. Тишина абсолютная, нарушаемая лишь трепетом парусящего парашюта. Одна она была в новинку. Тишина и одиночество. Одиночество перед всем моим миром. Я понял, насколько я ошибался всегда, прикрываемый от неба серебристым бортом, чашкой кофе, улыбкой стюардессы, болтовней соседа, гулом турбин. Иллюзия это. И дружба. Такая же прекрасная, как небо. И такая же иллюзия. Сейчас пускай и самый лучший друг может лишь загасить ногами мой купол. Вот он этот мир, он весь мой, и я в нем один. И мое место земля, как бы, может быть, не было это грустно. Земля — вот мой мир. А небо, красивое холодное небо может нахлынуть, перевернуть и убить. Убить не из злости, а следуя естественному порядку вещей, потому как ты ему чужой… И небо нельзя победить, можно сладить с ним на время, но слиться с ним — нельзя. А проиграть ему можно. Запросто.

Я начал разглядывать поле. А где же строеница? Вот они, вот они, под левой кроссовкой. Черт, надо отруливать, а то подавлю им все это хозяйство к чертовой матери. Вышку свалю. У меня же Д6, драть его, управляемый. Над ушами ручки должны быть. А прорези на куполе? Есть. Так, тяну за правую. Ого, повернуло слегка. Как там эта механика наверху работает? Задираю голову. И очень просто она там работает. Ну что, нормально довернул? Не, надо еще чутька, а то поломаю им все самолетики на краю поля. Надо же, ранее их не заметил.

Лечу, ногами болтаю. Интересно. Снижаюсь. Кстати, еще одна удивительная деталь. Я лечу вперед, толкаемый ветром и центральной щелью, а также вниз, разумеется. Так вот. Я не делаю этого совместно. Другими словами, в небе вектора не складываются. Я и лечу вперед, и снижаюсь. Одно другого не касается.

А земля приближается. Ну-с, куда будем садиться? О, телега с сеном, может на нее? Вот весело будет! Хотя там вилы могут оказаться… Дааа, все равно не удастся. Вон как внизу проскочила. Здорово же меня тащит. Да не получается «аки птица», куда, мол, хочу, туда и полечу. Скорее «аки куль с говном».

Жжжж.

Это машинка заработала на запасном. Жужжи, жужжи. Я тебя обезвредил.

Хлоп. Сработал затвор. Вхолостую, разумеется. Но это мне сигнал. Это триста метров осталось из восьмисот? И это все? Меньше половины? И столько хлопот ради этого?! Обманули! Я же только во вкус начал входить!

Ладно, хватит истерик.

Надо садиться. Я помню инструктаж. Надо развернуться спиной по ходу. Тогда управляемый Д6 будет бороться с ветром и посадка будет вертикальной, а не Никитинской на гаревую дорожку… Как неумелый школьник на НВП, я начал совершать «кругом» через правое плечо. Я повернулся лицом к главному зданию аэропорта, которое недавно боялся раздавить. Хм… В принципе, можно остаться и так… Но уж, коли начал, хочется полной точности. Где-то был флюгер? На аэродроме всегда есть флюгер… А вот он. Полосатый надутый чулок. Доворачиваю чуть-чуть. Теперь назад. Готово. Ровно. Теперь внимание на землю. Ого, как стремительно она проносится из-под меня. Садиться буду спиной вперед? Ветер сильнее? Может повернуться, как было? Пока не поздно… Или уже поздно?.. Ничего, ничего, без паники! Надо дать этому куполу разогнаться. А потом у земли ветер слабее, меня прикроет лес.

Ниже, ниже. Быстро же я падаю. Под ногами дорога с фонариками. Неужели на взлетную? Нет, протащило. Быстро, ох быстро. Это не холодильник. Это пять холодильников. Скотина Никитин! Я вспоминаю дурацкие шуточки щуплого на земле: «Если не видите, как из-под вас муравьи разбегаются, значит все нормально!» Здесь шуточка обретает внутренний, сокровенный смысл. Нет, не вижу, не разбегаются. Но все равно страшно быстро.

Земля уже не рвется из-под пяток — заработал лес. Близко. Руки на стропах, я начинаю сгибать и разгибать ноги. Как учили, колени вместе или поврозь? Кажется, вместе, но поврозь представляется более устойчивым. Я пробую, свожу и развожу ноги. Лучшая горнолыжная стойка. Стопы вместе, колени не согнуты, и не разогнуты. Они все время в движении. Мой план таков: встретить землю почти прямыми ногами. И сопротивление земле наращивать постепенно.

Я смотрю вниз. Земля совсем близко. Новый сюрприз: ее поверхность далеко не ровная, а кочкообразная, пупурчатая, как кожа лягушки, похожая на пересохшее болото, поросшее невысоким, но густым дерном.

Я уже камнем лечу в землю, сгибая и разгибая ноги. Я впадаю в какое-то странное состояние, меня дурманит запах приближающейся земли. Мне кажется, что я сплю, и сейчас проснусь, что это уже со мной было, что грядущий момент можно из жизни запросто, как ножницами из пленки, вырезать.

«Хорошо, что на мне мои лакки-порты, а не клеши какие-нибудь. Не набъется соломы в штани…»

Бух. Аааааааааааааааааа.

Колени взмывают вверх, и я не могу их остановить. Правая рифленая подошва накрепко укрепляется на самой вершине прыщеобразной кочки, левой же достается крутообразный склон, и она подворачивается с болью, подламывается. Аааааааааааааааааааа.

Забыв про все правила и поучения, бросаю тело влево вдогон за левой ногой, снимая с нее вес, не давая ей окончательно, окончательно, окончательно…

Я врезаюсь левым боком в землю, и все мутится на мгновение. Крепки же твои объятия, земля… Но нет, не предает меня мой дом. Кочки и дерн проминаются, прожимаются, пружинят — и выстреливают меня обратно в воздух, и я уже стою на ногах. Живоооооооооой!

Но нет, не расслабляться, надо еще сделать последнее, что-то последнее, чтобы разлучить, разделить себя с небом, перекусить опасную пуповину…

И несмотря на то, что мой парашют меня никуда не тянет, а лежит сдувшимся гондоном, все еще подполаскивая, я все равно бегу, стараясь не припадать на левую ногу, чтоб не прислали за мной авто, бегу, бегу, нет, жива нога, потянута, но жива, и забегаю за купол, ремни, ремни, застежки, прочь! я свободен! я живой!

Я стою и со слезами на глазах смотрю в небо.

— Спасибо тебе, Небо, что ты отпустило меня! Спасибо тебе! А теперь, теперь мне хочется упасть грудью на Землю, мне хочется прижаться к этим кочкам, мне хочется обнять и этот лес, и эти кусты, — и я обвожу влюбленными глазами окружающий меня мой мир.

— Эй, пассажир, ты в порядке?

Метрах в пятидесяти сидит Петька и смотрит на меня смеющимися лучистыми глазами. Он все прекрасно понимает…

— Ты живой? — кричу.

— Ага! А ты?

— Ногу, кажется, подвернул.

— Сильно?

— Вроде нет, сейчас пройдет.

— Тогда давай сюда! Покурим! — это разумно, он ближе сел к нашему краю поля. Я не видел его, приземлялся спиной вперёд…

— А парашют?

— Да тащи все как есть, после соберем.

И я хватаю все как есть, комкаю, вопреки правилам, сую в мешок и бреду к Петьке. Какие могут быть правила, когда мы остались живы? Я подхожу, бросаю как он мешок на землю, мы сидим, курим, залитые жарящим солнцем, мятые сигареты.

— Ну как?

— Круто… Очень круто!

— И как самочувствие?

— Отличное! Гениальное! — я задумываюсь, — Знаешь, даже похмелье куда-то пропало. Совсем!

— Это адреналин, — говорит Петро, — он смывает все.

— Дааа? Тогда я знаю, куда мне в следующий раз надо. А то все в палатку, да в палатку…

Мы смеемся. Эх, до чего же хорошо!

— Как ты?

— Я все думал, на взлетную попаду.

— Ууу, точно, я тоже. Где же она?

— Да вот же, — улыбается Петро. Действительно, мы в метрах тридцати от фонариков. — Слушай, а что у тебя с ухом?

— С ухом? А что с ухом? — я с удивлением понимаю, что помимо тянущей озабоченно ноги, в теле еще давно существует саднящее ухо.

— Дай-ка! Оппа, да ты его надорвал!

— Сильно?

— Сантиметра два… Как это ты умудрился?

— Похоже, голова в стропы замоталась. Ну что, пойдем?

Я чувствую себя героем. Известно, что Пурпурным Сердцем американских героев-десантников награждают только в случае наличия ранения в бою. Я же могу претендовать на целых два Сердца: одно на ногу, одно на ухо. Петька опять лезет в карман за сигаретой.

— Погоди, Никитина подождем.

— Да где ты его собираешься ждать? Он же в другом самолете.

Петька кивает в небо. И действительно, там опять жужжание, хлопки, линейный нисходящий полет сереньких одуванчиков. Я тоже лезу за сигаретами. Прикуривать можно прям от солнца, кажется, и огонька не видно в руке. Понимаю я Петро. Он не в гости хочет Никитина дождаться, а убедиться, что нормально сели все. А вместе со всеми Никитин.

— Ты не видел, все наши нормально долетели, Петь?

— Угу, только у того парня, кто за тобой прыгал, запасной открылся. Видишь? Вон ковыряется, — он показывает в сторону леса.

Мы усмехаемся, как победители. Бедный Червяк! Смены второго самолета уже снижаются, разлетаясь по полю. Где-то там Никитин? Оххх. Все в разные стороны летят ребята. Ветер что ли рванул? Один, впрочем, валится прямо на нас. На земле вектора складываются.

— А вдруг это Никитин? — говорю.

— Да не, не может быть.

— Это Никитин, Петро, клянусь!

— Да нет же!

— Смотри, Петька, полоски красные на рукавах! Это он!

— Да где же, где? Не может этого быть!

— Да вон, Адидас!!!

Петро взмывает со своего мешка:

— Андрюха, давай!!! Давай, Андрюха!!!

Андрюха дает, дает Андрюха. Не доходя до нас, метрах в тридцати в стороне, он втыкается, не погасив скорости, в землю, бежит, клонится, падает, но встает, догоняет парашют.

Оказывается, я тоже прыгаю, машу над головой свитером и ору, что есть мочи! Петро свистит, мы ржем от переполняющего нас восторга! Мы вместе, мы опять вместе! Ну не чудо ли всем вместе сесть в одном месте земли!

— Ну что вы ржете, кони? — это наш друг, он уже остановился и вытирает пот со лба, — Крепко вас, видать, об землю приложило!

— Ты со взлетной-то сойди, профессор! А то вон тому самолетику садиться сейчас некуда будет…

Для Петро с Никитиным парашют — не ноша. А мне уже передохнуть два раза пришлось. Хорошо хоть тащить не от леса. Ждут меня архаровцы у края поля, рядом с теодолитчиком. Хорошая точка для стояния, интересная. Со всего поля сюда люди стекаются. Наконец дошёл и я. Никитин, как всегда, в курсе всех новостей.

— Этого вашего тощего, — сообщает мне тихо, — единственного из всех из самолета силком выкинули…

— Червяка этого? Который с запасным?

— Угу. Кричал, что не пойдет! Ну его за шкирбон и пинищем… Тетки ваши совсем после этого, говорят, скуксились. Ну что, пошли?

Мы идем и встаем в очередь в ту самую каморку с инвентарем зачем-то. Петро подает щупленькому мятую белую бумажку, тот что-то чирикает в ней. Ставит штамп.

— Первый раз? — это уже ко мне.

— Да, да, в первый!

Мне хочется закричать и долго кричать, что это был первый прыжок, и что здесь, несколько часов назад я боялся, а теперь все закончилось хорошо… И показать дядьке ухо, и рассказать, как я рулил… Но я только смотрю, как он пишет, а потом подает мне такую же, как у Петьки, бумажку, только новую. «Удостоверение Парашютиста». И я читаю, читаю фамилию, имя, отчество, дату, самолет АН-2, высота 800, оценка: «отлично». Я улыбаюсь, улыбаюсь…

— Пошли переодеваться. У меня, кстати, шорты есть. Никому не надо? — Никитин.

— У меня свои, — говорит Петро.

— Ну ладно, давай, если ты не против… — говорю, наконец.

— Вот черт, — ругается Никитин, — еще бы секунду помолчал, я бы сказал: «Не хочешь, как хочешь!» Ну что, может по пиву? — мы с Петро киваем.

Никитин руководит. Уж где тут можно раздобыть холодного пива он знает лучше всех. Вдруг, неожиданная заминка.

— Покажите ваши удостоверения! — требует буфетчица.

— Покажите Чего? — таращит глаза Никитин.

— «Удостоверения Парашютиста»! Вы уже прыгали сегодня или еще только собираетесь?

— Непрыгавшим — не наливают! — одобрительно кивает Никитин. — Понял?

Нет ничего приятнее, чем предъявлять только что вымученный документ. Я оглядываю темненький почти пустой зал. Но у Андрюхи лучшая затея.

— Пошли, пошли отсюда!

И мы пошли, разумеется. И мы направились назад к полю, прошли в который раз Андрюхиной машины, мимо знакомой крыши, забрали влево и вышли на самый край поля, к тем самым самолетикам, которые я боялся раздавить.

— Вот, — сказал Андрюха умиротворенно, — Кажется, пришли.

— Я бы в преферанс сгонял сейчас… — говорю. — Жаль, карт нету.

— Как это нету? — обижается Петро и достаёт колоду из кармана.

И мы залезли в тень под самолеточье крыло, и разложили белой подкладкой Андрюхину куртку, и получился стол. Андрюха раскладывает бутерброды, которые не спрашивая никого, купил, и совершенно справедливо, Петро рисует пулю, я тасую карты. И смотрю, смотрю… Мы обмениваемся какими-то ритуальными, полу-шаманскими, тысячелетними фразами:

— двадцаточку? по 10?

— на туза кидаю?

— Соча?

— на тебе пива, Кирюх. Петрух, держи!

— угу

— да неа, Ростов

— опять Ростов… всегда этот Ростов!

— ух ты, с ветчиной классные

А с неба западали вновь, похожие на колибри и попугаев, импозантные скай-дависты. Место у нас классное. Все видно в тысячу раз лучше, чем на трибунах. Летающие лыжники, набирая скорость, раскачиваясь, вставая параллельно земле, выходят чуть впереди над нами на свой бреющий, режущий, умопомрачительный спуск к гаревой дорожке.

— девятерная бьет мизер

— на восьмерной две взятки обязон

— Никит, ты сигареты покупал? молодец…

Какой-то дед опустился с небес неподалеку и смотрит на нас неодобрительно. Смотрит, как мы нахально курим под самолётом. Но ничего не сказал.

— ты чего пиво-то не пьешь, Андрюха?

— да не знаю, рисковать не хочу…

— да что там с пива тебе будет?

— да ну, Петь, удовольствия на копейку, а геморроя с ГАИ потом может быть вагон… была бы сотка баксов в кармане, я бы спокойно…

— у меня есть сотка, хочешь? прям сейчас выдам!

— семь червей.

— я вист… мне же еще вечером тещу возить…

— я тоже вист, ходи.

Эх, как жить-то хорошо. Из-под крыла можно высунуть на солнцепек ноги, и они загорают там в Никитинских шортах.

— У меня, кажется, десятерная, — говорю, — Да кстати, ещё событие, забыл сказать: Танька на третьем месяце…

— И ты молчал? Поздравляю! За это я даже пива глотну! У меня, кстати, пас…

Петро смотрит в свои карты, морщит лоб:

— Десятерная? Ты уверен? У меня две третьих дамы и один второй папа…

— Петро, у меня пас… Пас… — Андрей бросает карты рубашкой вниз на «стол».

Петька вдруг отрывается от карт, смотрит загадочно на Андрюху, улыбается, протягивает руку, берет Андрюхины карты, перемешивает со своими…

— У нас пас! Поздравляем тебя, Старина!

Отметить: Парашют

Материалы по теме:

Ботанический сад Мы с сыном сидели в Ботаническом саду. Вернее, это я сидел, а сын носился по свежим ещё пока зелёным газонам. Как красный бильярдный шарик перекатывался по сукну, отскакивая от бортиков-горок.
О судьбах собачьих… У одного из племянников моей знакомой есть собака, самая наидворяннейшая, он её щенком взял. Ну, шавка и шавка, но влюблена в него просто до умопомрачения.
Самолет (Борькины истории) — Когда мальчик летел на самолете, он испугался и одел маску, и дальше полетел… Там внутри мальчик сидел, летчик! — Приговаривал Боря, скрипя фломастером по бумаге…
Комментировать: Парашют