Посвящаю…

Снежество

На оконные стекла ложится снег.

Провожаю октябрь прожитым тоннелем

и смотрю, как метущий внизу человек

все пытается сдвинуть снежинки с панели.

В нетерпимости к празднику первой зимы,

к наводнившему город снежайшему блуду, —

он находит несуществующий смысл:

приоткрытых колодцев — просторный желудок.

И встречая с утра каждый день, как оброк,

как порог, предназначенный для спотыкания,

отбывает его забываемый срок:

чертыхаясь — каясь — легко, без отчаянья.

Да простят его дети, собаки, дворы, —

посвященные рыцари ордена Снежества, —

те, кто двери, во зло, на испуг не закрыл,

не взошел, для спасения, в степень невежества.

Кто не знает, что нынче поделать с душой —

словно пьяный, раздаривающий объятия,

кто в смятении снега искал и нашел

все ответы — ниспосланные проклятья.

Я давно загадал этот день на судьбу,

замираю в языческом препоклонении.

Все приму и поверю — что будет, то будь, —

лишь не дай мне Господь умереть во терпении.

Отхожу и к глазам приближаю листок

ненаписанной верой исписанный дочиста.

Как же каждый просящий из нас одинок

до зимы, до утра, до всей жизни, — как прочерка.

1988

Холм

Все умершие нынче склонились дождями над городом

и внимают пустое у праздных, познавших печаль.

По завешенным окнам, по темным углам коридорными

появляются преданно, ласково в мысли стучат.

Без истерики оргий, без трепета духо-клонения,

суету панибратства меняя на светлость руки,

увлекают — блаженно — к Холму своего поколения,

кажут выше судьбы, где законченный брошенный Скит.

Не желая удачи, не жалуя жизнь наговорами,

лишь даря одинокости зоркость разреза души:

опустелым сознанием, на миг воспаленными порами,

поглощаешь в бессилии омут открытых Вершин. —

И вещает земля здесь, и память врастает в поверья

вековых мятежей плоти, равных ознобу глотка.

Видишь ясно, до рези, — спокойственна Духа империя:

обреченность в ином измеренье всегда высока.

И все глубже, все медленней тянется ясность пророчества —

на холодном припеке отток изнуряющих сил. —

Провожаешь себя к ним и моешься, моешься дочиста,

чтоб никто не любил, не внимал, оставлять не просил.

Но не можешь уйти: не молиться, не молвить хорошее,

онемением ног исступление мысли щадя —

через Гоби бесплодья тянуться до Индии прошлого,

не найти и пропасть в заточении шара дождя.

То проходит открытость, проходит безвыходным выдохом,

оставляя чужое: на вдохе отеком груди,

заставляя искать, задыхаясь в догадках, не видя Холм,

памятуя пришедших потоками оком одним.

1989

Стих

Ныне стою над провалом, поверженной о земь, стихии Ипата.

Коршун изнанья не выйдет в дозор, забывая вершить на круги.

Я оставляю и жду:

позади не прошедшая в ровень утрата

камни бросает и любит, на миг прозревая, судьбину слуги.

Чудаковатая,

будешь ли призвана,

если та Богом любима,

песнею названа, но не допущена к памяти веленых слов:

накипь камней не хаос,

то иная тропа: собирать ощутимо

пригоршни ягод, постимо-саднящие пригоршни глаз стариков.

Вынести свет их,

пустить можжевельника свитые стороны миром.

Небо послышится.

Воздух послышится.

Падшие травы — водой.

Чистый от плоти,

в благословении черпаю силы незримо.

…Там, глубоко, где меня хоронили, стался ли узел с едой.

Доля бескровная, песня без имени

не поминай беглеца.

Я же отпущенный, ты вознеси меня

Храму

мой голос, мой Царь.

Ни на земле, ни друзьям: одинешенек —

ощупь слепого.

Снова и немо прошу: то хорошее,

то умываюсь — жить ново.

Вы ли кудесники леса горюете,

вы ли поля велики.

Пол-пути пройдено,

как не горю идти —

ноги увязли: пески.

…Солят ветра по камням,

и пастух, оживляющий гибелью сына,

ждет возвращения: видев далече поля и посланных снов

Выкосил вой белену.

Не смирясь разревелась, постыло, калина —

Солнечной вспышкой оставлена праздновать жажду лесов.

Выпить бы: враз,

да пошибче — в завитку — отбросить испуганный кубок.

Вот он я — мамочки — сколько ослепленных, алчущих жадно:

— хотим.

Мне не живется и здесь не прошусь:

слишком все обреченное — любо.

Я лишь прощенья просить,

я почувствую ложь, —

побожись: я — простим.

Больно покаяться.

Увековечена поступь,

не встанут петлею стены валежника.

Паперть — паломнику, истинно: перстень о том.

Остановите дыханье просящие, блудные жители Трои:

будут базары, младенцы и звезды вкусивших за общим столом.

Долгие сумерки приготовления — вязкие сумерки,

Стекол испарина.

Засобирался. —

Место мое у подножья реки

Дарино.

Все васильки, все корабли близкие —

стаяли.

Выйду к реке, не погуби,

что же так низко ставили.

Путь отрешения, —

будет ли…

Ладом и милом хранимый,

не торопился —

оглянешь с последней горы, уходя: там — твои

добры свояси отпущенной тяжбы с улыбкой — ни хлебом единым.

…Мимо тщеты, припадая юродивым, облаком мир утаи…

В этом святилище глупо чураться покоя высокой лампады.

Взяв на копье, я вынашивал сердцем — о — сердце:

живи, боль не лгут.

Но разрушалась империя в полный упадок.

Больше без сил,

и шакалы мерещатся, копятся: вот — стерегут.

В изнеможении, в шубе расхристанной мне бы добраться,

успеть бы.

Гаснет дорога.

Чаянья, криком проточным крича, не явить, не…

Тихо успение. Но обо мне отзывается зеленью стебель:

— Много оставил ты, скоро оставил ты —

этим твой Храм не видней.

Будь милосерден и счастлив возвышенный в поисках Храма,

слов вожделенных познания шедших минуя той скверны уста.

Обыкновенно:

застынет зрачками оконная вечная рама.

Коршун не выйдет.

И тихо простится последнее слово: — устал.

Не осязаем, но славен живущими

скрытой легендою клад.

Доля бескровная…

песней зовущие

не возвращают назад.

Чувствую.

1989

Цвет

1.

Капли и корни,

вплетенные в трещины скал,

неузнаваемы.

Здесь начинался,

а может, давно оболгал то, что в начале

сказано.

За безучастье в игре — вне —

небо покрыто вязами,

Гребень повыше,

а дальше осталось смотреть,

словно отчалить.

Вон.

Повинуясь изломам, и стол под фатой лобного гомона.

Свидеться: пресной волной,

камнем питающим ветры Наины,

схлынуть ли; не уместить

всей акварели податливых красок;

оного времени кроны стелить мягко под голову,

сладко для сына.

Вон: растворив окаянные камни могил,

соли сказания —

видеть творением,

видеть готовых белил поиски славы.

Поиски Снежества, — светом крестясь — было бы:

на небе связано.

Все вспоминая пророчество первой мольбы,

случая вал ли. —

2.

Жесты творились проворнее цвета на плен.

Трижды искомые сгустки познанья из немощи пены

Тем ли, почуя удел

сизых хрящей, оправдаю измену —

мало.

То — глаукома проклятия ощуп вернуть:

низка кораллов — влечение тел.

То отошло:

стеклянные ливни, парча,

чай по-купечески,

сказы калек, дум Святогора.

Исповедим — голову вскинь.

Воосмеяние тяжбы поведать простор:

желтым-по-красному:

торг умиления мякоти полных цветов

небеспокоен.

Слабый набросок: «Омелое-мел» — начерти:

исповедь разному люду:

— мне не убудет, и казнь не претит, —

куплена — воин.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В самосожжении скорости — яхонта всплеск,

мумия ревности к власти исполнится мясом,

запахом клейким,

лекалом страстей —

страхов осознанных в сласти слюны — и вины коих..,

дуя на лопасти смут показать естество

(ствол): кирзовых почестей, лаков крестей.

Произошло. Как беглянка тревожной ночи. —

Совесть, рожденная запахом кожи.

…Грады влюбленных с лихвой бобыли,

Мир обронили, пожитки несли, —

в усы ручьи засветло.

3.

Вон, волоокой дремотою слизни речей:

плечи покатые,

мшистые пастбища: издавна похоти сей

все позволяя.

Светлый распад под нафталином судьбы —

было: чьими-то лапами.

Плата восторгу умело покрыла: кабы

волю до лая.

Вспять голосить куролесить: волосия комьями олова,

что пропивать, супостата, свои, иль господнии головы.

Шибче метнуться, бессонно, нарывши колодцев в похмелии.

На неподвижной земле отслоиться пыльцою сумею ли.

Пауза света в сознании савана послана павшею.

Веру свою, навсегда, окрестить Вавилонскою башнею.

Время раскопок: то звать, то мытарить чужое величие,

Капли молчанья застывшие вздорными кличами.

4.

Навзничь влекущее лоно, по запаху трав, видится тягостным

праздником, срывшим и нехотя, возглас наврав,

истово метит, —

стон хороводит нарядами снеди-несущих.

Все, что просил,

остановится просьбой дождя,

сущих дождей чистого лепета.

Оклика взмах растворится — послушный гонец

были «ин витра» и…

и слуха, и духа.

Все, что осталось — венец

липких ладоней.

Теплая нянька, привычно заправив иглу,

шьет оба времени.

Все, что осталось:

глазастая клятва на гул,

вера агонии.

…Долгая песня

имени каждого встречного пришлого в дом.

— напои водой студеной,

накорми,

я весь путник отлученный

от земли —

1990

* * *

Денно гаданье, песчаные отмели грез,

в море отлив — то на небо ни мало прибудет.

Воспринимаю случайного гостя всерьез

за правоту: научили бывалые люди.

Дверь открываю велению слез старика.

Без причитанья шепчу незнакомое прежде.

Старший вельможа поднимет лукавый бокал

и назовет суету так не складно — надежде.

Я повторю, не услышу, но слушаю звук

полный добра, тяжелеющий землями берег.

Мой, — где разлука встречает людскую молву. —

Путь обретения равно — великой потери.

1990

Осень

Логово дум — поле.

Ты голова, поле.

Ваше тебе конник.

Поле голов — поле.

Гул, утоли вдовье —

мне не прожить боле

облака грозового, долгого, поливого, —

взорами.

Силы просить на исходе горы пития,

С дерева прыгнуть в осеннюю шибкую кучу.

В прошлой деревне старушка поделит огня:

Анна Ивановна, сколько людей-то плакучих,

речь расскажите,

я пустошь, трава-лебеда,

ож, плакала Кулунды, ожидание хлеба.

Логово дум.

Поднимается тело на «ДА»,

сопровождая свою убиенную небыль.

Гонит звереныша, вовсе пройдоху, сыча,

и домочадца, ваятеля гордого имени.

Я уровняю —

прошлепает хохот ворча:

— Слишком говорено,

талое, ты опои меня.

— Могут колдуньи извести человека

вылепив его изображение из воска

всяческим истязанием подвергая —

Низкая пашня, кустарник меняет леса,

ясно, и видно паром через реку, направо —

место свидания и территория пса —

доброго стража покоя единственной гавани.

По светелке шагать,

ворожить — нагадать,

выпадет постеля —

без году неделя, —

да жених — Емеля.

Ты топи, река, одолей берега,

берега осенние, ветряные.

Заливай — разлучи берега водой,

утоли течение не оглядываться.

И облачко мне — вольное весло,

размолотое на-двое паденье:

разумная жестокость — одолеть,

в симметрии от череп-совладенье.

И русло, обнаженное, реки

я прижимал ко дну ее потока,

чтоб родники задумали тупик

в открытии языческого срока.

Но вздернута история морей

за право неподвижности событий,

в немилости у девяти дверей

живучее прощение — быть Им.

Самое небо настало влекомое грому.

Малый росток годования скол вытесняет —

познание родины.

Свет невеликий величием радуги ранит.

Крови несметные тронуты,

в горло вступают разбега проворнее.

Обворожительно слово негодное,

опустошительно,

некороновано.

Сам — надышавшись листвою,

объятия все растворив для напитка гостинного:

— Доброго здравия, кушайте, братия,

доброго имени.

Вам половина веселья, полудница, —

се медуница лесная на выданье.

Нищие ратники радость повинную в зернах прозреют

плодами хранимые.

…Беглые ветры, нашедшего Ирию.

— Пережив ожидание доброго слова

приношу берега мои к берегу брата —

Остановив певучий неуем —

шум раковин морских полнее волн,

свободней слуха рослого прибоя.

Открою створы гулких островов:

в них умер образ,

и прикосновенье отсутствует —

желанье сна вливается в желанье пробудиться.

И путника костер — то горизонт

двоих, идущих в темноте на встречу:

движение — упруго и тепло.

Один-и-звук творит владенья зрячих, —

оставив лапы.

Плотное вошло безмолвие огня.

И протяженье света — окончено веленье создавать.

Шагаю. —

Нет богатыря натугой плоти —

легко: дыханье, вложенное в смех.

Осень. —

Листьев грай на краю игры в домино парка

последнего знания хода.

Все мы мысли света, не потеряй одного.

До наступления ждали холода.

Время ждет здесь.

Здесь непрерывны деревья — деревья — долгие хвастуны семени.

Первые вести пройдут самозванцами, их называют приметами времени.

А после дня раскрытия цветов —

столпотворенья зрительная сумма.

Никто не спросит выходивших на перрон:

— Откуда привезли того, кто умер.

1990

* * *

В день сотворения моря

реки теряли волны,

месяц терял небо,

я находил берег.

Много пройдет историй,

будет луна полной.

Волны хранят небыль,

в камень остыл берег.

1991

Ностальгия

То судачат дожди бесконечное, все о былом,

все о лете судачат посланцы созвездия

Лебедь,

вспоминая гулянья в вечернем, почти голубом

и, слегка, аметистовом небе.

Филигранная зелень застыла в коллекции снов,

и рождают песок побродившие по-ветру волны,

и морская луна унеслась до весны на восток —

словно птица, сорвавшаяся с колокольни.

Я не чаю дожди и спокойно смотрю в календарь:

в неподвижности чисел таится начало движений,

жто прежние лица, давно обращенные в гарь,

и тепло окрыляет сухую известку растений.

То не птица, то — ветер сорвался с опущенных век,

и ушли корабли, и очистилось море от цвета.

Я не чаю дожди, как посланцев, нашедших побег,

но к чему возвращаться в глаза опустевшего лета.

1991

* * *

Проживаю -заживляю

раны — горные отроги:

так отчаянно вначале,

неуютно на дороге.

А бывало — снегу мало,

но случилось — лето в милость:

словно ветром приносило:

сила — ягода — красиво.

Да полдня на сенокосе.

Бог увидит — стану милым.

Кто же счастья не попросит,

лишь полюбит все, что было.

1991

Камен

(торжество)

Приходили сборщики трофеев.

На беду накладывали руки.

Был ли полдень в это воскресенье,

или в землю утопали звуки.

Словно чья-то осень, чья-то память

сквозь листву, — и листья опадали.

Проходили: знать — кому веселье

изваяло сердце светлой данью.

Воздух был, и травы проливные

голосили о путях негодных

просьбами — огня — вернуть иные,

радости творимые угодья.

Слух ли на праздник — желание скоро:

леса высокого шумно встречали,

без разговоров воды слагали озеро.

Их удаление в одиночество — роскошь — отметина:

в руслах уставшие реки

бьются о землю дикими — гнездами — птицами

и принимают бледные волосы вечера

жаждою — слиться.

Степь опалила ковыль водопоя,

гонит ожары звенящие,

горлит в небе:

зрячее место — любимое многими,

слишком великими недотрогами.

Зрячая местность, —

где поязами менялись и слушали

волю прилива.

Между землей и глазами блуда

струны задуманы —

это пустой таволожник странит

ратное тело.

Косноязыкий и неуклюжий увалень света.

Чуть впереди охает лето

вместо вины.

— Воздуха прелое крошево —

— Новое прошлое создано —

— Скошено сумасшествие —

— Конные спешились —

Славно легко горевать,

что ворошить.

Если поверхность — смех глубины,

там покрывало шить.

Непоправимо.

Будет ребенок всем отвечать имя:

он прижимается бережно,

— много ли дней —

он пропускает прикосновения.

Вам — поделиться хотел: оставалось в запасе,

или в улыбке, в хранилище танца, в притворстве.

Я не слабее потока, я слишком согласен

вспять воротиться, к банальному тосту.

Там, у державы, у самых ворот, у начала

Камен старик погружает в дорогу посох,

вестит — за множество дней — минералы сличая.

Голос заброшенный — детский тайник — чертополох:

— Было движенье в обычаях времени года,

в том поколении был обитаем ветер:

— дар приходить —

он единственный шаг перехода,

в звуке «достичь» дольше испуга, чем света.

Больше хворающих, чем на ступенях вокзала:

сохлые руки — как винные клубни наружу.

Зона прогулок преобладала.

Сладкая жидкость изнанки числа,

или пустая порода числа.

В почве ответов, лишенных убийства, — зимняя стужа.

Тень от подстреленной птицы меняет окраску,

делит убитого зверя прыжок в половину.

Сказывал медленно и торопился плакать.

— На ноги мне бы подняться, мало видеть.

Словно тропа — это поле, и невозможно

двинуться с места. — Так созревает семя:

имя свое создавая — власти подножье:

в долгой молитве реки склонили колени.

Станет легко горевать,

что ворошить.

Если поверхность — смех глубины,

так покрывало шить.

Голос очертит линию дней слова

птицами — гнездами — дикими,

у старика тронет земля голову:

то налетели деревья — криками.

Красное — красное — волки всех просторечий

неторопливо, на цыпочках, по отголоскам историй

глянут и глаз не заметят. — Ступай подорожник,

встреча случится ночью седьмою в озере.

И поспешала стая сорочья,

но не успела.

Милая, славная, в этих пределах время песочно.

Дай мне послушать твои ладони,

тихо проститься…

лампа в комнате — бешеный всадник — мчится.

Быстрые — зелено — сватают воды… синие мели.

Лишь на восходе, дрожь унимая,

руки пустеют.

Вне притяжения волосы крались,

кликами темень.

Я забываю, я возвращаюсь

в зелень купели.

Склонность пожить — это хлопоты для уходящих.

Лес научился сеять обратный дождь.

Худо — ни-бедно: камен жильем:

дом поведу с колокола.

Долго в себя возвращался молвить

и невредимый.

На руки мне подавали воду:

тучи проливали травы,

травы пролили мел.

В полдень глаза старика я увидел,

выстрогав лодку сосновой коры

запахом берега,

греет весна.

Он затевал игру, снега отведал,

или — в насмешку — право побега,

как долговая яма обид, и

дно горных тропинок меняющих цвет глаз.

Легкие плавуны

кружат пугливое утро.

— Я не твое мнение. —

зовет,

пойманный в сети земли водоем,

Теплая влага утренних лиц, —

капли вблизи.

Им — кропотливым — я отдаю рыхлое тело зимы.

Ранешный свет и уплаканный воздух

бредят ветрами.

Кто же идет против теченья земли,

чтобы читать Камен.

В верховьях леса встретились слова,

и корни узнавали листья.

Цветы разжали кулачки семян,

храня судьбу для продолженья мысли.

Здесь людно.

Пожеланье — «Быть» —

струилось сквозь голов — творений — завязать.

Все ждали Солнца,

но никто не знал,

что так оно однажды называлось.

Не время над рекой — она верна,

как речь земли, рассказанная морю.

Сбывается источника волна

началом полдня лиственных историй.

1992

* * *

Длится речь по земле —

то кормилицы песня, лучом колыбели,

сходит в горклые пригоршни,

утварь тая.

Я превысил дыхание слов

и бежал во всю ночь

по клокочущим клавишам мели:

провалиться в совиные зоркие дыры окраин,

на спокон камыша.

Слушать волю поверия травных детей

изнутри восходящего зова,

огнистого всполоха крохами лет

лишь достаточно долго молчать.

Не узнав, что далеет любви

полнота в суматохе вестей —

удивленных погодышей неба.

Ненавидно то место, но взято начало.

Вопросительна кромка ресниц. —

Взгляда полный каприз, и деревья качая,

август падает ниц.

Что за воздух пролился с горы

в долгие сны кучерявые отяжелевших долин.

1993

Дыхание

Словно воин свершений, вобравший в себя поле,

одинокое зверище ночи почуял и вражьи колья,

вскинул голос, но звук засныл — невесомее сора, —

не желая возврата, не поддержав разговора.

И куда ни ступал он — везде находил останки

каменеющих вскриков, рожденных в неистовом танце.

И остался он немый — ладонь до лица пугливо, —

покрывая дыханьем свое неуемное имя.

То ли мера иная разнится в предчувствии слова

для того, кто касанием стал на вершине озноба,

тяжелее огня он понес свое зоркое тело, —

и дыхание сжалось до белого мела.

Так стремится гора быть вместилищем ветра нагого,

и в обычаях дня поместилась дорога, и гомон,

гомон рослых камней, оробевших на грузную темень:

здесь — жилище цветов, и утрачено время,

и сочится по склонам вода, выжигая морщины,

восковое свеченье, трепет горящей вершины;

реки, полные брода, — глядятся в них странники брани,

и уносит, и студит поток отражение в камень.

Поднимают овраги душистые, терпкие грязи,

оглашение правит, и принято утро,

как праздник:

не хорал, не Герника, не брошинка образ весниц —

клокот стойбища древних, землистый хрусталь околесиц…

Это чаша — мембрана, набитая криком,

где обрывки корней исполняют плетение — Ликом,

где язычное речит, дивится на реки дневные,

и срывают влюбленные гроздья дождя наливные.

Но торопится ропот, обряженный в капельки пота,

как совсем — будто в детстве: забывчиво-кроток,

нелюдимый пришелец, любопыта весеннего зноя,

или по-миру пущенный вал травостоя.

1993

* * *

Не весь ли свет остался у земли,

и ветер обнимал слова на память,

и плыли, плыли корабли

с переселенцами весны.

Я был в тот день особенно далек —

доверчивый, как недостаток:

приспешник, пасынок,

гулена святок.

Но мне возможен возраст без примет —

соломенный напев осоки, —

чтоб выходить с улыбкою на свет,

на первый снег — походочка плохая.

1993