* * *

Великие непознанные люди,

кто не искал признания толпы,

не убивался на раскопках сути,

не дыбил пыль спасительной тропы,

нашли себе могилы на откосе,

в песке, осевшем от степных дождей,

и только ветер изредка доносит

обрывки снов непознанных людей…

* * *

Нестерпимая горечь пейзажа

разливается в сердце, когда

престарелая порнозвезда

на скамейке пустынного пляжа

вспоминает былые года.

И притихшие пальмы в снегу

грустно сникли над темной водою,

а у бархатных волн на бегу

вьются чайки усталой четою

и пугает своей чистотою

каждый камень на том берегу…

INDIAN TRAGECOMEDY

когда я упаду в толпу

в полубредовом полусне,

пробив надежную тропу

к ничьей во внутренней войне,

я заявлюсь к тебе домой,

мы помолчим о том вдвойне,

что ни подругой, ни женой,

а грустной музой стала мне;

и мы умчимся вдаль стрелой

на гриве белого коня,

и ни Содом, ни Вавилон

не смогут остудить огня

и даже в цинковом гробу

я буду петь о свете дня,

когда я упаду в толпу,

в ней будут все, кроме меня;

когда я упаду в толпу,

свернется старая трава,

падет последнее табу

на золотые рукава,

и рухнут стены и мосты,

сгниют заборы и замки

и из щелей взойдут цветы,

недогоревшие стихи

КАДР 25

На скатерти сплетения столетий

багряной розой губы расцвели,

склон носа, луг бровей вдали,

теперь один Дали за все в ответе.

Не видно лишь озер холодных глаз, -

камыш ресниц едва колышет ветер,

и он в ущелье уха нежность фраз

так тихо шепчет. А сейчас

волнует море кружевных волос,

плетет на подбородке счастья сети;

я скатываюсь мягко под откос

со скатерти сплетения столетий…

ГОЛУБЫЕ

Опошлены любимые цвета

прикосновеньем сладких поцелуев,

потоком слез уходит красота

к унылой бренности слегка ревнуя.

И вот внезапно все наоборот,

внезапно декорации другие,

и по бокам твоим, и над, и под

лишь голубые каски, голубые.

И мой попутчик был немного глуп,

он все твердил мне о чудесных рельсах,

которые сужались между рук

и расширялись где-то в поднебесье.

Он заклинал, чтоб жертвуя собой,

я продолжал любить и быть любимым

и так же с миром рьяно рвался в бой

как голубые каски, голубые.

Но так нелепо, неизвестно где

вдруг стерлась грань меж болью и капризом,

Любовь прошла три шага по воде

и захлебнулась в вспышке дальтонизма.

Но меж сердец банальные слова

еще плели утопии нагие,

а пули все вязали кружева

сквозь голубые каски, голубые.

MОНОЛОГ МАРМЕЛАДОВА

Пройдя по спиралище нижней,

ни света, ни зла не тая,

продлю себе линию жизни

холодною бритвою я.

Спугнув голубей с парапета,

привыкнув глазами ко тьме,

я против теченья и ветра

отправлюсь навстречу тебе.

И ночью безлунною буду

будить тебя медленным сном,

мелодией медного Будды

бродить у тебя под окном.

* * *

Когда я сорвусь, можешь стать в стороне,

не нужно стихов и не стоит молитв,

когда я прорвусь в никуда на волшебной волне

сквозь правильность снов, милосердие бритв,

когда я увижу луга в неизвестных цветах,

когда я услышу ноктюрн новых нот на душе,

тогда не ищи меня, я не вернусь никогда,

тогда не зови меня, я не откликнусь уже…

* * *

Так было издавна заведено

в ущельях аметистовой оливы:

жрецы лежат, круты и молчаливы

и как живые смотрят сквозь стекло.

Они уходят, раздарив друзьям

всю эротичность полного трамвая,

глаза напрасно прятать под вуалью

и кутать руки в черных кружевах.

И лишь шуты слезою и ножом

снимают грим, облевываясь счастьем,

но ноют раны на моих запястьях

и я пришел, увидел и ушел,

укрыв себя в нейлоновых краях,

слагая притчи нежно и не рвано,

познав тебя, алмазная нирвана,

забыв тебя, любимая моя…

THE PUNK

Дуют силы в спины или в лица,

довершит этюд маэстро Случай,

стоит только лишь развеселиться,

как уже гримаса «ноу фьюче».

Ни повеситься, ни застрелиться,

ни придумать что-нибудь покруче,

там, на крыше, пишут песни птицы,

в конце каждой фразы «ноу фьюче».

Позади с полсотни репетиций.

Наш театр ужасно невезучий.

* * *

Там, где зеленое сойдется с красным,

возникнет вдруг сиреневый овал;

и ты поймешь — все было не напрасно,

хотя не так себе все рисовал.

И задрожит струна стихов печальных,

заполнив старый в памяти провал,

и ты поймешь — все было не случайно,

хотя совсем не так все рисовал.

И часть тебя, похожая на ветер,

расправит крылья золотых костров;

и ты один останешься на свете,

один в огромном мире без ветров.

ВЕСНЕ

И вот пришла ты. Ну так что же?

Из бесконечностей одна.

Еще один тюльпан положат

под обелиск. Нальют вина

в стальную кружку, и отчалят;

ни погрустят, ни опечалят,

ни пожалеют ни хрена.

Что тут попишешь? Холода

сменяются текучим жженьем…

Как донести без искажений

бредовость головокружений,

всю эту сочность поражений

да всех движений

в никуда?

Мой день рожденья будет тихим.

Букеты дикой облепихи

украсят скромный мой банкет.

Еще один,

совсем уже сухой букет

прижму к губам я. Приходи

кто хочет.

Смотри,

как небо кровоточит -

должно быть ветру завтра быть.

Смотри, метель

вздымает все внутри,

ворочит.

Апрель, апрель.

* * *

Опавшие звезды врастают в песок, ушедшие реки творят чудеса

и палые птицы вдыхают листву, но им не подняться уже в небеса.

Секреты ущелий лишили их сна дождями нетронутых синих долин,

и палые птицы легли на крыло, заждавшись сигнала жемчужных глубин.

Их мысли растают в дыме озер, их песни утонут в шепоте трав,

и палые птицы глядят в никуда, их белые перья дрожат на ветрах.

* * *

Я вспоминаю все паршивей

тех золотых времен детали,

когда еще все были живы,

когда еще все были в стае,

когда мы с музыкой дружили

и не прощаясь улетали,

когда еще все были живы

и ни о чем еще не знали…

Потом уже мы станем лживы,

разрушим сказочные башни,

мечтать и петь начнем фальшиво,

и позабудем день вчерашний.

И ради жен или медалей,

а то и просто из наживы,

мы постепенно оседали

и крылья памяти сложили,

когда еще все были в стае,

когда еще все были живы…

* * *

Когда-нибудь наверняка

и нас с тобой формализуют

и поднесут испить бокал

дежурным формалином полный,

И мы тогда, отдав права,

припомним, как пытались всуе,

еще по несколько сосулек

шутя повесить числам и словам.