Предназначение сбылось…

Предназначение сбылось,

Но я об этом не узнала.

И рыжий дым моих волос

Упал прозрачным покрывалом

На уходящие глаза —

Зрачками внутрь, судьбой наружу…

«Ну вот и все», — Господь сказал

И выпустил на волю душу.

Зеваки выдохнули: «Ах!»

Водила выскочил из «мерса»

И длинноногая принцесса,

что с ним сидела — вся в слезах.

«Он невиновен!» — плачет. Да!

Он невиновен. Это точно.

Виновен каблучок непрочный

И в лужах талая вода.

Я эти туфельки свои

Сегодня в первый раз надела,

Не зная, на какое дело,

В какую даль ведут они…

А ты, мой дорогой, живи,

Став неожиданно свободным.

Часа за три до нелюбви…

До ненависти за полгода…

Город

Здравствуй, город. Я гляжу сквозь окно.

Вижу твой в оконной раме портрет.

Ненавидеть мне тебя не дано,

А любить — уж это полный привет…

Что я делаю здесь? Мне иное мерещится…

В темных пятнах душа, как в снегу воронье.

Я давно зарубила старушку процентщицу

И давно промотала наследство ее.

Город мой, у нас одни паруса.

Мы плывем, не разбирая дорог.

Ты, как шлюха, свой раскрасил фасад,

Но при этом не помыла между ног.

Мы играем со временем, точно с матрешками:

Раз — и будущий день уже в прошлом исчез.

Но надежда на счастье неверными ножками

Все бредет сквозь бетонный отравленный лес.

Я вливаюсь в сюр привычных картин,

Где реальности размыты края…

Мне из вен твоих лишь с кровью уйти,

Я — твоя, мой город, вечно твоя…

Я — паутина и паук…

Я — паутина и паук,

И сгустков пыли слой нечеткий,

И муха в танце смертных мук,

И тряпка, что смахнет все к черту.

Я — сковородка и гуляш,

Насильник, ночь, пустырь и жертва…

Я — лето, дачники и пляж.

Я — мир внутри и вне конверта.

Я — алкоголик и портвейн,

И милицейский строгий голос…

Я — Гитлер, гетто и еврей,

Мышьяк и ротовая полость.

Я — надругание и месть

В суровой маске Аль Пачино…

Самодостаточность — болезнь,

И я вполне неизлечима.

Что-то этим августом, Августа…

Что-то этим августом, Августа,

Мне по-зимнему заснежено и пусто.

Дразнит грусть нас на исходе чувства

Остренькими зубками мангуста.

Я — лишь тень в придуманной стране…

Но спасает, выдувая душу мне,

Как пастух летящий звук в рожок,

Мой волшебный белый порошок.

Мой бесценный белый порошок.

Хочешь, поделюсь с тобой, дружок?

И — вперед — по линиям реки,

Что синеют вдоль моей руки.

В них Харон глядится не напрасно:

Взмах — и голубое брызнет красным.

Мне к лицу багровый шлейф заката…

К черту вечность, если нет возврата!

Не печалься, милая Августа…

Уходить красиво — вид искусства.

Дни падают горсткой потухших окурков…

Дни падают горсткой потухших окурков,

И все предсказуемо до тошноты.

Душа убегает, как кофе из турки.

Душе нужно солнце, свобода и ты.

Но нет, не уйти. И в сетях листопада

Пить водку, метаться безумною Гретой.

А где-то у моря танцуют ламбаду

Коричневокожие девочки лета.

У них лишь от брызгов соленые щеки,

И лишь на мгновенье грустнеют глаза.

А здесь — без амнистий — пожизненны сроки.

А здесь то и дело летят тормоза.

И я бы стать томной могла и соленой

И, щурясь на солнце, валяться в песке.

Но снова без нас к югу едут вагоны,

И бьются дожди, словно пульс на виске..

Красная шапочка

Ах, зачем тебе, милый, такие большие глаза

Цвета старой запруды, в которой полощут белье?

Вот бы мне научиться рыбацкие сети вязать

И в глазах твоих ими ловить отраженье свое!

Ты сожрал мою бабушку? Черт с ней! Старушка была невозможна.

Пирожки ей носи через полный опасности лес,

Где маньяки-охотники бродят, давно потеряв осторожность,

Детородные органы выставив ружьями наперевес!

Как дороги, что выбрали нас, твои руки длинны.

Я хочу стать ворсинкой на них — самой трепетной частью.

Лечь на их перекресток, уснуть и проигрывать сны,

Приближаясь к развязке, как к лучшему в мире несчастью.

Неужели вчера еще в школу покорно таскала я ранец,

Пряча дома дневник, и с подружкой курила в кустах?

И дурацкую красную шапку носила, и физик-засранец,

По-отцовски за двойки журя, мои мягкие тискал места?

Твои зубы, любимый, белее альпийских снегов.

Как с собой ни борись — жадной плоти сильнее мятеж.

Слышишь сбивчивый ритм? Сердце хлынуло из берегов.

Вот веревочка. Дергаю. Здравствуй! И ешь меня, ешь!

Мастер и Маргарита

1.

Уплывет из-под ноги земля,

Закрутившись, словно школьный глобус.

Ты один. Ты пьян. Ты без рубля.

Ты промазал, прыгая в автобус.

И одуревая от беды,

Той, что не придумано названья,

Ты плутаешь, путая следы…

Все не так. Ты начал с опозданья.

Все не так, не к месту и не в кайф…

Кто-то сдвинул временные рамки.

Где же он, не найденный твой рай?

Может, там, где в беленькой панамке

Ты смеешься, глядя в объектив?

Море, пляж и небо голубое…

Но беды навязчивый мотив

Уже скачет в кадре над тобою.

И швыряя голову вперед,

Полетишь наперерез машинам.

Но и Бог тебя не приберет —

Только взвизгнут истерично шины.

Вспомнив друга — был тебе, как брат,

Да ушел, петле доверив горло, —

Вдруг заплачешь, сам себе не рад,

Маленький, несбывшийся и гордый…

2.

Здесь санитары стерегут покой

И доктора не ходят в одиночку.

Ваш скорбный дом теперь до смерти мой,

Как тумбочка и койка в уголочке.

Я — маленький, усталый воробей,

О корку-память стачиваю клюв.

Забыла, все забыла, хоть убей!

Не вспомню даже — сплю или не сплю.

Вдруг выплывет, что женщиной была…

Что имя мое было — Маргарита…

А дальше — ночь. Я выжжена дотла

И выкинута гласной из иврита.

Здесь дни текут по трещинам морщин,

По точкам от укольных ран на теле…

Когда весна — за окнами грачи…

Когда зима — за окнами метели…

Я знаю вечность — горькая на вкус,

Шуршащая, как белые халаты.

И голову швыряю, как арбуз,

На гладкий пол наскучившей палаты.

Осень в деревне близ полотняного завода

(имение Натальи Гончаровой)

Листья хрупки, как трезвость зашитых, желты, как китайцы,

И пергаментный шелест их тел не скажу, что бодрит.

Я в деревне. Сентябрь шьет мне сети шуршащими пальцами.

Я не против. Мне нравится осень смотреть изнутри.

Полотняный завод по соседству. Ну как не пошляться

По дорожкам его, не застыть над рекой у перил?

И подумаешь вдруг: «Вот оно!» Но с ухмылкой паяца

Смотрит тот, кто все знает и кто это все сотворил.

Александр здесь бродил и страдал, и вставал на колени,

Вышивая любовь в Натали так фатально — крестом.

И теперь тот же дом, тот же пруд, лишь серебряный Ленин

Воровато и хитро глядит из высоких кустов.

Я впущу в свою жизнь эти вязы на старой аллее.

В них уютно вить гнезда и уютно висеть на ремне.

И сухого глотну. Отчего мои щеки алеют?

От вина или слов, что когда-то шептались не мне?

По калужским лугам, что так вдруг полюбились пришельцам,

Возвращаюсь в свой дом, будто слепленный детской рукой.

Волоча, словно груз, невесомое странное тельце

Моей вечной души, не нашедшей покуда покой…

И может быть случится так — я доживу до старости…

И может быть случится так — я доживу до старости,

Полна надежд и прошлого, бутонов и трухи,

Ушедших и оставшихся, веселья и усталости —

Все ближе к той калитке, где воздастся за грехи.

Тогда надену шляпку я с пером, а то и с парою,

И подведу кокетливо глаза, напудрю нос.

Пусть крутят у виска мне вслед: ума лишилась старая!

Под рыжей краской спрячу я кусты седых волос.

И заплутав во времени, вдохну свободней прежнего,

Все даты перепутаю, как в школе у доски,

Болтая — есть ли разница? — с живыми и умершими,

И с головы трясущейся роняя лепестки.

А на рассвете в городе, больном людьми и зданьями,

Вплетя себя в бессонницу, как шелковую нить,

Я стану, сидя у окна, шуршать воспоминаньями

И выпивать по стопочке, и голубей кормить.

А если ты родился одиночкой?..

А если ты родился одиночкой?

И знаешь это? И проснувшись ночью

Лишь мучишься присутствием того,

Кто всех дороже и родней всего?

И только чувство сольного полета

Дарует шанс надеяться на что-то,

То что тогда?

Как воробьи вопят от холода…

Как воробьи вопят от холода

На нашей улице промерзшей!

Я словно зеркало расколота.

Похмелье — скверная гримерша.

И верный сплин угрюмо корчится

Лицом ревнивца мавританского…

И ничего уже не хочется…

Ну, разве что глоток шампанского…

Он гуляет, гад, по Америке…

Он гуляет, гад, по Америке.

Уж полгода как — по Америке.

Он привык, небось, гад, к Америке.

И глядит на все без истерики.

А мы здесь сидим, в грязном скверике.

Далеко сидим от Америки.

Меланхолики и холерики,

Не видать, видать, нам Америки.

Я в печали и в беде —

Мой любимый черт-те где.

Мой любимый черт-те с кем —

Я в печали и в тоске.

Не любимый, а — говно.

Мне б забыть его… Но я

Зрю в немытое окно:

Где ж ты, ласточка моя?!

А он гуляет, гад, по Америке…

Уж полгода как по Америке…

А у меня сегодня все не так…

Нет, ребята, все не так,

Все не так, ребята!»

В. Высоцкий

А у меня сегодня все не так:

И жизнь достала, и друзья — паскуды,

И мой любимый — сволочь и мудак…

Я ною, вою, пью и бью посуду.

А у меня не так сегодня — все!

И кризис жизни, словно кризис жанра,

В дешевую истерику несет

Под чей-то хрип из старенького «шарпа».

Веселых дней, ночей и пьяных снов

В который раз не выдержан экзамен.

Я «Тропик Рака», как молитвослов,

С любой строки, с закрытыми глазами,

Баюкая тоску, читаю вслух.

В своем «не так» собою же распята.

Скорей бы, что ли, прокричал петух,

А то сломаюсь — все не так, ребята!

Кот на печке урчит, а огонь в ней рисует зигзаги…

Кот на печке урчит, а огонь в ней рисует зигзаги.

Дом пропитан мышами, точно пирог повидлом.

Но мой кот их не ловит — он в этом не копенгаген,

Или просто ленив безнадежно, в хозяйку, как видно.

Вечеряем. Деревня затихла. Лишь слышится где-то:

Шалый бык дебоширит, носясь под симфонию мата.

Только что ж дебоширить теперь-то? Ведь кончилось лето,

И пора разбредаться по белым, холодным палатам.

Боже мой! Как за тридцать годов холода надоели!

Как подумаешь, сколько одежды напяливать надо —

Хоть совсем не вылазь поутру из нагретой постели,

А лежи и смотри сквозь окно танец сна и распада.

Отлежусь. Подожду, пока снова распустятся почки…

Не хочу в эту грусть и громоздкие зимние моды…

Я ленива не больше, чем можно единственной дочке,

И упряма не меньше паскудной промозглой погоды.

Знойное

Когда от зноя плавятся мозги

И жизнь возможна лишь в прохладной ванне,

Я быть желаю печенью трески,

Чтоб вместе с ней болтаться в океане.

Лечь в морозилку ляжкой петуха.

Холодным пивом вытекать из бочек.

Или эвенком, путаясь в мехах,

Раскосый взгляд топить в полярной ночи.

Спать мамонтом под глыбой голубой.

Спортсменом тупо в прорубь лезть плечами.

Или навек забытой быть тобой

И коченеть от горя и печали…

Оборотень

Ты, меня имеющий днем,

Ты, меня теряющий ночью,

Знаешь ли, как горит огнем

Плоть, стрясая пыльцой цветочной

Душу? И вот отступает в тень

То, что только что было мною.

Я — оборотень. Я — оборотень!

И я упиваюсь такой игрою.

Спи, мой милый. Кругла луна,

Словно блин в сковородке ночи.

И шерстью встала моя спина,

И глаз мой красен, и клык мой прочен.

В сонный город, как в мягкие тапочки,

Вползаю, слюной оставляя след.

Идите ко мне, влюбленные парочки,

Драный бомж и хмельной поэт!

Крик ваш с рыком моим сплетается.

Брызжет соком гранатовым мякоть.

Слава Луне, освещающей таинство,

За эту свободу хрипеть и плакать!

Утро измажет желтком занавески,

От поцелуя проснусь твоего…

Дай мне воды, что-то привкус мерзкий

Крови во рту — не пойму, отчего…

Оборотень-2

Ты купал меня в ванне и кормил пирожками,

Начиненными мясом убиенных тобою,

И поил свежей кровью — глотками. Глотками

Из дитя становилась женою, рабою.

Ты гулял со мной в парке и воздушные шарики

Покупал, чтобы я без тебя не скучала,

Пока ты находил самых глупых и маленьких

И в кустах убивал, наигравшись сначала.

Но я пряталась рядом. Я видеть хотела,

Как живое становится мертвым и страшным.

Вот кусочки травы, покрасневшей под телом —

Не уйти, не забыться, увидев однажды.

Почему же меня ты когда-то оставил?

Пожалел? Полюбил? Или просто почуял:

Я — твой нерв, твоя детка. Исключенье из правил,

И меня не убить, будет все, как хочу я!

В душном зале суда столько мрака и горя…

Ты в ловушке. Меня ищешь взглядом, но тщетно.

Ты — убийца. Ты — зверь. Я не спорю, не спорю.

Но прочна пуповина, хотя не заметна.

Я люблю твои губы в зверином оскале.

Твое дикое Я, не людское, иное,

Твои руки, что били, кормили, ласкали,

Твою кровь, что прольется, не выпита мною.

Я рыдаю со всеми, глаза утирая.

Приговор потонул в плеске слез и оваций…

Но клянусь в этом зале: страшной тенью окраин

Стану я. Дай мне, дьявол, подольше держаться!

Я мечусь в своей тесной, убогой берлоге…

Я мечусь в своей тесной, убогой берлоге,

Натыкаясь на вещи и чихая от пыли.

Я сегодня не с вами, друзья бандерлоги,

Я сегодня в печали: меня разлюбили!

Сразу хочется все: накуриться, напиться,

Отравиться, повеситься, вскрыть, как шампанское,

Свои вены, в которых бурлит, пузырится

И обида, и ревность, и страсть африканская!!!

Май. Полнолуние.

Вновь идеально круглая луна

Начнет меня гонять от стенки к стенке

Моей квартиры. Да к тому ж — весна.

В весенней пьянке сбитые коленки

Покажутся особенно гнусны

В прозрачном свете бледной интриганки,

Душа измызгана и тайники пусты…

И лишь тоска, как мышь в стеклянной банке,

Все мечется, безумия полна,

Все ищет щель и не находит щели…

И скалится шизоидно луна,

И время, как нарочно, еле-еле

Бредет себе…

То ли мыши скребутся…

То ли мыши скребутся,

То ли день наступает невнятно…

То ли пепел на блюдце,

То ли прошлого сизые пятна…

То ли я потеряла свое вожделенное «Я»,

То ли шкаф свой открыла, а там дух чужого белья…

То ли дождь по карнизу,

То ли бьет пионер в барабан…

Ожиданье сюрприза —

Непростительный самообман…

Кто же свечи зажег на четвертом пустом этаже?

Этот город мираж. Как вам нравится жить в мираже?

Крошки хлеба уныло

Ждут прилета крикливых гостей…

То ли сердце застыло,

То ли просто — кончается день…

Осень

О чем звонят колокола

Моей потерянной души?

Уж не о том ли, что пришла

И тихо под ногой шуршит

Пора депрессий и дождей,

Пора безумных ностальгий?

Конец любви, конец вражде…

Да что друзья или враги,

Когда такое — Боже мой! —

Звенит на кончиках волос!

Как будто музыку домой

С собою музыкант принес.

Когда как будто взвыли враз

Все плакальщицы всех времен,

И смутной лирике анфас

Звонком попортил телефон.

— Але! — Но шелест, ветер, вздох…

— Але! — Безмолвие и воля…

И в этой воле — видит Бог —

Растает все, что было — ОЛЯ…

Я хочу, чтоб светилось и плакало…

Я хочу, чтоб светилось и плакало,

Все, что может светиться и плакать.

Я хочу, чтоб под чуждыми знаками

Шевелилась душевная мякоть.

И цветы, лепестками одаривая,

В темной вазе хрустальной верили,

Что вот их по корням ударило,

И они растворились во времени…

Да и мне раствориться надо бы

От восторга в осенней слякоти,

От любви, раздирающей надвое,

От тоски, взлелеянной загодя…

Я сжимаю мускулы памяти

И отвесно взлетаю в прошлое.

Кто я? Имя моей праматери

Мною найдено, мною прожито.

Зашевелятся не рожденные,

Но уже нашей кровью узнанные,

И поверив, что мудро ждем мы их,

Обернутся в мгновенья узкие.

Ты прости меня, если выйдет так,

Что, исчезнув, вернусь не вовремя —

Я себя в бесконечность вытянула

И в своей заблудилась истории…

Я хочу, чтоб светилось и плакало

Все, что может светиться и плакать.

Я хочу, чтоб под чуждыми знаками

Шевелилась душевная мякоть.

Я споры люблю ни о чем…

Я споры люблю ни о чем.

Стихи люблю ни о чем.

Бухгалтером или врачом

Не стала бы — слишком серьезно.

Я жить люблю ни о чем.

Любить люблю ни о чем.

Ты просто коснись плечом

Меня в этот день морозный.

Я сварилась вкрутую…

Я сварилась вкрутую —

Просто рядом сидела,

Хотя не было искры,

Что от тела до тела.

Ни движенья, ни взгляда —

Время шло вхолостую.

Просто села я рядом —

И сварилась крутую.

Пионерка

Маленькой безумной пионеркой

Я мечтала о больших делах.

Часто представляя, например, как

Я тружусь полярницей во льдах:

Руки обморожены и ноги,

И лицо горит, что твой маяк,

Но зато в надежде и тревоге

Дышит в спину Родина моя!

Или, например, как умирая,

Я врагам секрет не выдаю:

Мучают, пытают — ни хрена я

Не скажу, лишь в морды наплюю.

Или, например, при наводненье

Отличусь, спасая малыша…

В общем, не рутиной и сомненьем —

Подвигами бредила душа!

Став большой, усталой и ленивой,

Детство вспоминающей лишь в снах,

За бутылкой водки или пива

Все мечтаю о больших делах…

Например, мечтаю о работе,

Что ее не худо б получить.

Ибо деньги кончатся к субботе,

А на что же в воскресенье пить?

Разум бодр и он изыщет средство,

Чтобы денег сразу — и полно:

Или вдруг нежданное наследство,

Или банк срываю в казино,

Или слава нежно, как невесту,

Проведет и превратит в мишень —

Дескать, вон идет поэт известный —

И теплее как-то на душе.

Пионеркой, дамой интересной,

Хлипкой старушенцией — вовек,

Хоть о стенку бейся лбом, хоть тресни —

В общем неизменен человек.

Я сплетаю бессмысленной нитью слова…

Я сплетаю бессмысленной нитью слова,

Что не значат давно для меня ничего:

Я, мой милый, возможно, была не права,

А возможно, я просто любила его.

А возможно, он — Бог, что спустился с небес.

А возможно, убогий, просящий воды.

А возможно, один из лжецов и повес.

А возможно, я — он, а возможно, он — ты.

А возможно, все так, только спорт, только спорт:

Выше, дальше, быстрей — кто кого, кто кого.

Кто-то первым лизнет сладкий финишный торт,

А кому-то достанутся крошки его…

А возможно… Зачем нам плести эту нить

Жалких слов, что не значат для нас ничего?

Мы с тобой никого не умеем любить.

Только… милый, а вдруг я любила его?

Нет ничего — лишь этот серый день…

Нет ничего — лишь этот серый день,

В котором вечер обгоняет утро,

В тисках сомнамбулических идей,

Немыслимых, как позы Кама-Сутры.

Лишь теплый снег, переходящий в дождь.

Холодный дождь, переходящий в слезы.

И ни черта под действием наркоза

Осеннего в себе не разберешь.

И будешь плакать в темной глубине

Больной души, которую так мало

Берег, что ничему извне

Она себя уже не отдавала.

И будешь Бога звать и умолять

Вдохнуть немного света и веселья,

И наконец уснешь, чтобы опять

Холодный день склонился над постелью.

Нет ничего — лишь этот серый день.

Снова сны уводят в бесконечность…

Снова сны уводят в бесконечность,

Строя удивительные здания.

Но твоя восставшая конечность

Рушит все и требует внимания.

Мне по жизни Господь в чувстве меры отказывал…

Мне по жизни Господь в чувстве меры отказывал.

Я б спросила, да он слушает вполуха:

Если я моногамна, но часто и с разными —

Это блядство или просто невезуха?