Жизнь и смерть дурака

Говорили люди разное —

Не послушал их дурак,

И когда все люди празднуют —

У него в квартире мрак.

Люди запевали песенки,

Не смотря на дурака,

Он давно не интересен им,

Даже в качестве врага.

Дураков не жнут, не сеют,

И не писан им закон,

Жить придурки не умеют,

И все лезут на рожон…

А дурак часы фанерные,

Аккуратно заводил,

«Нынче люди очень нервные»,

Засыпая, говорил.

«Плохо дело. Просто бешенство,

Не уймутся, все их злит,

И земля уж не утешится —

Лет пятнадцать не родит.

Золотые рукомойники,

Все забиты — сор и хлам,

И мерещатся покойники

У подъезда по утрам».

Но соседями подслушаны

Эти бредни дурака,

И теперь дурак задушенный

И холодный навсегда.

Поиск

Охрана вооруженная

И дама прокаженная

В окошечке троллейбусном увидели меня.

И очень долго спорили,

Ругались, тараторили,

Уж очень знать хотелось им,

Куда же делся я.

И замершие граждане,

Опухшие и важные,

Всерьез игру затеяли

По поискам меня.

Но днем-огнем несысканный,

Чуть хмурый, но изысканный,

У сквера на скамеечке

Весь день продумал я.

О бабе-неприступнице,

Ну той, что прокаженная,

О том, что все аукнется

И нечего терять.

И что может привидеться,

Если неделю спать.

Еще о смысле радуги,

О том, что ловят в Ладоге,

О старых доминошниках

И кровяных тельцах.

А после о затмениях,

Сомнительных растениях,

О книгах неукраденных

И ужине чужом.

А граждане портфельные,

С их женами постельными,

Лишь к вечеру закончили

Охоту на меня.

Устали бестрофейные,

Заснули по частям.

Антропологическая медицина

У еврея — гонорея,

У молдована — душевная рана,

У серба — больные нервы,

У хорвата — болезнь

Опорно-двигательного

Аппарата,

У китайца — опухли яйца,

У эскимоса — перелом носа,

У грузина — ангина,

У русского — болят все мускулы.

А японцу

В глаз попало

Красное СОЛНЦЕ.

* * *

Ушло веселье из жизни моей,

Осталась келья и пара дней,

Вертлявый ангел жужжит в ушах:

«Тебя мы ждали, ты — Машиах!

Приди любезный, наш господин,

За нами бездна, ты не один!

Наш Бог не Будда, и не Аллах,

Уйдем отсюда, наш Машиах!»

Но нет ни радости, ни страха,

Виски сжимает пустота,

Мир недостоин Машиаха,

Как недостоин и Христа.

* * *

Мои вены зажили.

Своей полнокровной жизнью.

Все усерднее гонят

Тугую веселую кровь.

Как тоскуют они

По прозрачному горькому меду,

Что давал иногда им и силу

И смех и любовь.

Мои вены устали —

Мне шепчут: «Послушай,

Позволь нам,

Хоть чуть-чуть,

Ненадолго, слегка отдохнуть.

Мы потом бы с утроенной силой погнали

Нашу кровь,

Нашу общую кровь

Нашу суть».

Что ответить вам вены,

Я тоже не знаю доколе,

Будет длиться

Растраченных дней круговерть,

Но одно обещаю — однажды,

В иссушенном поле,

Мы решим, что отсутствует

В принципе смерть.

И тогда мы забьемся

В чудовищном ритме навеки,

Запоем, захохочем и станем кричать.

Удивятся подобному взрослые,

Впрочем, и дети,

Но не смогут ни слова

Из выкриков наших понять.

6.06.2003.

* * *

Я с детства честным был ребенком —

Я был никем и стал никем.

Индус-некроромантик

Обещать могу одно — я умру, конечно,

Я со всеми заодно, хоть кажусь беспечным.

Обязуюсь помирать весело и долго,

Как когда-то бурлаки с матушкою-Волгой.

Как помру — прошу поджечь,

Праздничным салютом,

Кто ж захочет в землю лечь,

На морозе лютом?

Пепел тщательно собрать,

Сдобрить коноплею,

В сигареты добавлять

И курить зимою —

Чтоб по солнцу не скучать,

Вместо витаминов,

Чтоб меня опять зачать

И кормить малиной,

Материнским молоком,

Да отцовским пивом,

Чтоб не вырос простачком,

Дурачком игривым.

А потом опять умру,

И опять воскресну,

По секрету вам шепну —

Здесь неинтересно.

* * *

Я родился у снежной бабы,

От фавна дивной красоты,

После той чувственной забавы

Я вырван был из пустоты.

Я закружился в поле зимнем —

Тогда холодный был январь,

Мороз сменялся сильным ливнем,

И на болоте выла тварь.