Память

Олимпийской деревни броня —

прёт комбайн. А на ферме легко

молоко попадает в меня,

если я не попал в «молоко».

Зреет в воздухе неги нуга —

собирай и — в амбар, под засов.

Тянут время пустые стога —

половинки песочных часов.

Думал, в сердце всё это несу:

стрекот мяты и запах сверчков…

Верил, что зарубил на носу,

вышло — след от оправы очков…

Безмятега

Андрею Дмитриеву

Смотри, без парашюта,

с вокзала, не к тебе ли,

летит Ассоль в «маршрутке»

на съёмки в Коктебеле,

где Грэй, ломая пальцы,

хохочет беспричинно —

горит лицо страдальца,

как прапор бабуина.

Массандровской закваски

он перебрал портвейна,

один, без женской ласки,

в своих трусах семейных…

Вчера нашлась гражданка

под водку с алым перцем…

Не хочешь — выйдешь в Данко

и схватишься за сердце!

Бисквитные нудистки,

«динамо» побережья,

во рту не сливки — слитки:

«нэ подходи — зарэжу…»

а ну их! Плюнь с балкона,

своди на пляж подругу.

А там, листая волны,

увидишь рыбу фугу…

Почувствуй, в море пьяном

потягиваясь сладко —

луна, как дырка в ванной,

засасывает пятку!

Слепой

Он двигался, во рту катая ртуть,

выравнивая слух и осязанье…

На тросточку нанизывая путь —

за шагом шаг, как петельки вязанья.

На поворотах, правилен и прям,

воображал линейку коридора…

И в русскую рулетку, по-утрам,

играл с ним «чижик-пыжик» светофора.

Май провожал меня в десятый класс.

Слепой ходил в спец. цех трудиться вроде.

И мы пересекались здесь не раз,

на этом пешеходном переходе…

Дежурно: «Здрасьте!» скажешь и — вперёд,

за опозданье взыскивали строго.

Но как-то затолкал его народ,

пришлось перевести через дорогу.

Кивал мне раньше, тросточкой звеня.

Теперь же улыбается с хитринкой

издалека…

— «А если я — не я?»

— «Запомнил, как стучат твои ботинки!»

Однажды всё в душе оборвалось —

я был любимой девушкой обижен…

И вдруг знакомый голос:

— «Что стряслось?»

— «С чего бы» — говорю…

— «Ну, я же вижу!».

Деньги Победы

Петровичу сто лет за шестьдесят —

сто боевых приняв у бабы Насти

он, чисто выбрит визгом поросят,

водозабор сколачивает наспех.

Со скрипом опираясь на протез,

глядит с холма за поле и запруду —

туда, в Москву, где целясь под обрез

куранты бьют кремлёвскую посуду.

Шлёт немец деньги, люди говорят,

опять хромает к почте терпеливо.

А вдоль дороги инеем искрят

дубы, как замороженные взрывы.

Но, пообедав пшённым пирогом,

купюры сжёг в соломе и люцерне…

Любовь не получается с врагом,

пока не отпоют старухи в Церкви…

Куба

Словно младшего брата сестра

(эх, держись за багажник, Россия!)

крепконога, гриваста, быстра,

умыкнула туриста Лусия.

ХВЗ «восьмерит» и пылит

по окраине старой Гаваны.

Вот и дочка. Не спит. Что болит?

Ну а ты, раздевайся и — в ванну!

Дверь мансарды, обычный чердак:

раскладушка, дымок перегара…

Говорит: десять долларов — фак,

за пятнадцать скатаю сигару.

Зарекался я пить этот ром…

Чем всё кончилось, вспомню едва ли.

Здесь обломы за каждым углом,

если русо не дружит с морале!

Плайя Ларги лечебный песок

снять похмелье к полудню обязан:

долакай апельсиновый сок,

зарядись крокодиловым мясом!

По дороге на Плайя Герон

манго падает в руки бесплатно…

Но Лусия кричит — «это он!»,

комсомолка-спортсменка с плаката.

Дядя Хэм обживал эту мель…

И за то, пребывая в миноре,

рыбу-меч караулит Фидель,

забывая отправиться в море.