Последний мёд

Опять в саду резину тянет лето:

у яблока — курок от пистолета.

у облака — видок истопника…

Тимьян свалялся пьяным вдоль забора,

коровка божья — внучка мухомора,

летит и прячет спинку от пинка.

За то, что крут и прёт из самовара

представлен пар к осе земного шара…

над сливовым вареньем не гуди!

Над грядками распущенные пряди

смотай на бигуди — и всё в поряде!

Покажет жало — краник покрути!

Для вечности тревога эта — редкость.

Не наводимо прошлое на резкость.

Мёд укачало в сотах гамака.

Я, понимая — дело всё в ячейках,

не поспевает чай по воле чьей-то —

до первой крови, режусь в «дурака».

В сердцах, забрызгал кровью документы —

торчат, на стрёме, фишер и карпентер —

пока выходишь с будущим на связь,

где тычет в лоб усатый нянь с плаката,

ползёт, на автомате, факс заката,

загадочный, в прифронтовую грязь.

Миру-мир

Поклялся новым Eminem твоим…

Поймав меж чутких ног рукой страдальца

оптическую мышь, наносит грим,

колёсико вращая грязным пальцем..

Ужо его за джойстик, подлеца,

расклинить на молекулы и клетки!

Так и остался — клоун в пол-лица,

глаза забрызгав чем-то из пипетки…

В очко и нам, случалось, с высока

вселенского клозета зырить, братцы:

как мухи над колодой мясника,

над картой мира спутники роятся…

Хоть все молитвы разом перечти,

суча шестью руками, на санскрите:

у времени — расширены зрачки,

и — гитлеровский пылеуловитель…

Ах, вот существования пыльца:

ловить мышей и сторониться фальши!

Взрыв оторвёт гранату от кольца,

и — слов не подобрать, что будет дальше…

Дубль

В тату лыжни и троп Тибет и Альпы дремлют,

высверливая взор искрой, без спец. очков.

Однажды ты вот так уткнёшься мордой в землю,

маня на позвонки каких-нибудь жучков.

Одним с тобой — экстрим, другим — пора разминки…

Разливом седины отчаянных дразни!

Но вдруг скользнёт одна, хлестнёт шнурком ботинка —

дыханье оборвёт сознаньем новизны!

Пусть речью зазвучит твой первобытный лепет:

штормит сиренью сад, сошли с висков снега!

Всё, что берёт на зуб, и просто нервы треплет —

угнав фуникулёр, ударится в бега!

Ты, в чувство приведён нашатырём пошлятин,

затеял новый мир, с рассветом — на крыльцо!

Но, становясь собой, последний гвоздь прошляпил,

когда, винца хлебнув, забил заподлицо!

Точка отсчёта

Мороз — бесплотный Тайсон. Ухи-ухи!

Одно откусит, думай о втором :о)))

По-христиански, уползай на брюхе

пить горькую и бриться топором!

Туда, где на дымах висят берлоги,

на дыбах елей всхрапывает снег…

Изба-старуха, с челюстью порога —

а в ней — родной до боли, человек!

В слепых сенях ведро смахнёшь, громила,

сам, еле жив, в наставшей тишине,

беспозвоночный, потеряв «мобилу»…

вот мама, в старомодном шушуне…

Чего ты в эту глушь стремился ради?

ждёшь, что тебя, столичного хлыща,

как в детстве, по головушке погладят,

отрежут хлеба, выправят борща…

Уснувшего в бреду, рукою тонкой

крестом, как на погосте осенят?

Размазав по царапинам «зелёнку»,

заранее прогонят и простят…

Хулутно, плят!

Конечно, это авитаминоз

пустил товарный город под откос,

где долго тлеют красным изнутри

сплошные стоп-сигналы, снегири.

Заиндевев, чугунная пчела

взялася опылять колокола…

Тюрбан мотает вьюга на мечеть

отскакивая, с воем, как картечь —

так рикошетить даже Пьер Ришар

в комедиях своих не разрешал.

Болонка в шляпе, вечный Жан Перен —

пустил по фетру время перемен!

Зайдёшь куда, и граффити со стен

за воротник пальто сдувает фен.

В дыму кофейни Афанасий Фет —

он ботает по фету, а я нет…

Звенят над сводом тесных потолков

замёрзших окон сорок сороков —

на фоне их узоров и текстур,

ах, расскажите мне про Сингапур!

Провинция

За пасекой осыпались осины.

Поддерживая музыку в селе,

движок полощет горло керосином,

с механиком косым, навеселе.

Чихнул, и перестало сердце биться,

теперь, по всем параметрам — отбой!

А за бугром нейтральным заграница

полощет свет неоновой трубой!

Встречает полночь финская Иматра,

танцульки до утра, всё — на мази!

А ты попробуй, выскочи из кадра,

под проволокой с током проползи…

Вздохнул… и четверть века миновала!

Жизнь от охоты ползать отвлекла:

на скотный двор с макушки сеновала

очередная поросль стекла,

с изжогой от могучего простора,

с пунктиром вместо линии судьбы —

по-прежнему стихи растит из сора,

и Сороса выносит из избы!

Утро первого января

Потянешься с утра, как встарь,

за «недобитой» папиросой…

Но через форточку январь

плеснёт фаянсовым морозом!

И в этот миг оцепенев,

запутаешься в занавеске

кухонной. И в халявный хлев

ворвётся свет морозный, резкий!

Плывёт фасеточный офсет

в глазах, стучит в висках зубило,

а в пепельнице, на десерт,

разбухла вафля крокодила

в плевке последнего вина…

Растерянный, начни с почина:

о замшу стылого окна

расправь на глупом лбу морщины.

Смотри, на улицу ведом,

тебе не только одиноко:

набит материковым льдом

слоновий хобот водостока.

Там, где сегодня — ни следа,

тебе не только многолюдно.

Бегут по камушкам года, в протухшую запруду будней.

Сожмётся сердце из сырца,

однако, было бы желанье

рецепт отцапать у отца

простого самовозгоранья…

Когда, в пределах немоты

надкушенного болью звука, с утра почувствуешь и ты,

как ноют буквы ноутбука!

Школьный салют

Куранты бьют — запущен двигатель,

шипит шампанского гадюка!

Включаю саунд долби дигитал —

в системе долбанной ни звука!

А за стеной соседской музыка,

там ржут уже и режут мясо,

напряжены бананов мускулы,

вокруг анфаса ананаса.

Что ж, выпьем и пойдём на лоджию —

курить без аккомпанемента,

смотреть какой, с огнями сложными,

салют затеяли студенты!

По небу, будто мысли шизика —

сполохи пробегают с треском —

Всегда огонь разводит физика,

а лирика к нему — довеском!

Я ослеплён китайской магией —

но мне случалось, без примерки,

из смеси калия и магния

лепить для школы фейерверки!

Сортир расшатывая рокотом,

рвались «пустышки» от сифона,

в тот день, когда делиться опытом

начальство ждали из Районо…

Педагогическая мафия,

пузато выкатясь из «Волги»,

хлеб-соль из взорванного кафеля

сперва разглядывала долго…

А что касается зачинщика

салютовавшего так смачно —

он дома бредил под горчичником —

режим постельный, однозначно!

* прим. «Хулутно, плят! » — очень холодно, с татарского.