* * *

Ну, к друзьям поеду — выпью,

Мы помолимся сначала…

Я молится буду скверно…

Ведь приехал из таверны,

Надышавшись адской скверны…

А друзья мои — конечно,

День весь делали скворечник,

Что для божьих птичек — домом

Будет — но одноквартирным…

Почему у них, как громом

Пахнет запахом сортирным?

Не поеду я… Не стану

Ни молиться, ни кривляться…

Просто выйду к ресторану,

В кошельке — копеек двадцать…

Постою у ресторана,

В зубы зубочистку вперя…

«Замуж поздно, сдохнуть — рано…»

Эх, швейцар, открой мне двери!!!

Нет, к друзьям поеду, все же.

Но к другим уже — покруче…

Все у них — хрусталь и кожа,

Хоть — сквозит навозной кучей…

Деньги делают, как ходят,

Отдыхают на Багамах…

И — не вспоминают, вроде,

О пенсионерках-мамах…

Я поеду на Багамы,

Буду весел и вальяжен…

Рядом — брошенные мамы,

Брошенные саквояжи…

Брошенная жизнь, что милость,

Или милостыня? Может…

Что-то вот не получилось –

Это лишь меня тревожит…

Не тревожит, что я темен

И — непризнан, хоть и гений…

Получаю я по роже,

И живу в пустынном доме

Из семнадцати мгновений…

Кто я? Что я? Незабудка?

Ладно… Но к друзьям — поеду…

Будет вяленая утка

Бечевой, к велосипеду…

Будет водка, будут речи –

А молиться я не буду…

Будут слезы, что картечью

Разлетаются по блюду…

Эх, калечь немую лошадь,

И неси свинье огрызки!

Братцы! Выйдем мы на площадь –

И — отвалим по-английски!

Ведь на подвиги и славу

Нас готовили издревле…

Предки — пропили державу,

Мы — державы той дешевле…

Я к друзьям поеду в гости,

И такси словлю — случайно…

Будем мыть знакомым кости,

Наслаждаясь водкой с чаем…

Ну, конечно — это вкусно,

Но — скажу себе такое:

Есть друзья? Уже не грустно,

Хоть душа полна тоскою…

* * *

Ах, век былой литературы…

Все предназначено химерам…

Восторженно рыдают дуры

И призывают Люцифера.

В салонах — истинная давка,

Стихи читают — очень томно…

И бужениной можно чавкать,

И можно проживать бездомно…

И можно, как калач из теста,

Лепить великое по пьяни…

Коль выпускать — лишь манифесты,

Коль поскользнуться — на банане…

Ах, век былой литературы,

Начало призрачного века…

Восторженно рыдают дуры,

И призывают человека…

И чтобы был — не просто — только очень,

В портянках и лаптях — распутен…

И — сексуально-озабочен,

Двор царский пользует Распутин…

И — жутко мучаясь простатой,

Блок бегает по проституткам…

Как уберечься в мире шатком,

Таком уверенном и жутком?

Волна, что гребнем с Малой Невки,

Покроет городом льдом и стынью…

И зарыдают хрипло девки,

В ста рифмах не найдя святыни…

Распутина — запеленают,

И в прорубь бережно забросят…

И девки тихо зарыдают,

Хоть их о том давно не просят…

Мои иллюзии скончались,

Как человек под одеялом…

Они — стихами начинались,

И все — закончились началом…

Здесь нет последнего причастья –

А если есть — в одну восьмую…

И дуры ждут от строчек счастья…

Но где же счастья им возьму я?!

* * *

На лестницах, в своих хрущобах…

Мы отрывались… Ну, еще бы

Как жить, совсем не отрываясь?

Фальшиво тренькали гитары…

И Надьку тренькали в подвале…

Не мы… Большие. Улыбаясь

Слюнявым ртом, кричала Надька:

— Ты по груди меня погладь–ка.

А тот рычал: — Заткнись, шалава!

Нам, малышне, была забава,

Глядеть на это порно…

В черном

Подвале было так кромешно,

Что мы не видели, конечно,

Как Надьку тренькают успешно…

Но представляли мы — на славу…

Измайлово… Где — два кострища,

Где вар жуют, где вар тот ищут…

И много глины — до Монблана…

Мой дом — деревня… Да… Сломали

Дома — и всех пересилили…

Тогда я понял, что едва ли

Смогу я стать своим. В подвале

Я слышал Надьку. И в начале,

Меня за это лишь простили…

А так бы — попросту убили,

Размазав мозг по серой стенке…

Дрожали толстые коленки,

Когда бежал я к другу — Генке,

Шпане, уже в авторитете…

А он сидел на табурете

И водку пил, и матерился…

Я ненавидел встречи эти…

И думал: — Ладно, жил на свете…

Я жил на свете! Жил на свете!

Зачем же я переродился?

А драки — это стенка к стенке…

На стенку стенка. И — с колами…

Нас, мелких, привлекали тоже…

Ну, если старший скорчил рожу,

И рожа кровью вся умыта –

Ты кол возьми… И осторожно,

А ведь иначе невозможно –

Спрячь кол, что б было шито-крыто…

Нет… Мне родители внушали,

Что мы живем в раю московском…

О многом — попросту не знали,

Бульваром преданы Петровским…

Я драки помню… Это страшно…

А мама говорила: — Надо,

Тебе пойти и птиц послушать…

На улице — одно здоровье…

А то, что драки были с кровью,

С убитыми… И между делом

Та Надька надрывалась телом,

Под кем-то очень неумелым,

И было Надьке лет пятнадцать…

О том ведь мама не хотела

Не только знать — но даже знаться…

Представь… В холодном, черном мире,

Ты только тень в своей квартире,

Откуда — выгоняют слушать

Не птичий щебет — как считают…

А — умирающие души,

Что после драки отлетают…

Пусть это все осталось сзади,

Но я — по вечности пометил,

И дни — в серебряном окладе,

И — детство… И его лишь ради,

Я помню всю шпану, и Надю,

Чей образ — трепетен и светел…

Мне надо было жить и выжить,

Что б не убили, не распяли…

Читать как можно больше книжек,

И видеть истину в кристалле…

Мне надо было — униженье,

И выбор — жить иль унижаться…

Я — выбрал… И живу в круженье,

Меж ролью Бога и паяца…