* * *

Наивен? Глуп? Возможно — да…

Умен? Так, перебежками…

Бежит хрустальная вода,

Что по устам — усмешками.

И я потерян — как убит,

В командировке дальней…

Есть тени древних пирамид

В моей опочивальне…

Посмейся — повод неплохой,

Смеяться над убогим…

Да… В жизни был я то блохой,

То статуей, то Богом…

Но сердце память ведь, хранит —

Как след на наковальне…

Есть тени древних пирамид

В моей опочивальне…

А, может, жрец в Египте том —

Что б жизнь не докучала,

Ушел в нирвану в мире том,

Чтоб — все начать сначала…

Он возродился мной… Убит —

За три тысячелетья…

Есть тени древних пирамид,

Что жмут мои предплечья…

Иль — дальше? Можно. Тихий слог,

С которых — хоть стараться,

Но все равно ты йог. Ты — йог —

Вне снов и медитаций…

Во сне — ты видишь жизнь мою…

Все страсти и привычки…

И я давно живу в раю,

Где так щебечут птички…

Так, значит, я реальность — та,

Что — не было и нету?

Одна сплошная пустота

С известной тягой к свету?

Желудком, что болит с утра,

Поскольку близок вечер?

И — бесполезные — Ура,

Когда гордиться нечем…

Да, знаю… Сам — из сотни снов,

И сотни медитаций,

Я состою из глупых слов —

Во мне бы им остаться…

Живу — пока, еще иль нет…

Не покажу и вида —

Что в спальне — реет силуэт

Той самой пирамиды…

* * *

Да… Порой — отрекаться и плакать…

Да… Порой — напрягаться и петь…

И — убогих страниц не калякать,

И дожить до свободы успеть…

Все казалось таким очевидным,

И простым — будто выход в буфет…

Мир, увы, не намазан повидлом —

Оттого-то в нем выхода нет…

Да… Порой — пребывать в кандалах и

Думать, что — ну, за что-то дано…

Мерить голову — выше папахи,

Выше плахи, хоть плаха — говно.

Жить — пытаясь успеть осторожно,

Сдвинуть грань, что меж нами и тем,

Что царит и над нами, возможно —

Но всесильно, без споров и тел…

Есть такая незримая сила…

Называется Богом она…

Будто синим огнем поразила

Одинокая в Море волна…

Будто стихли плебейские стоны,

Стих и я — как последний плебей…

Ты молись чудотворной иконе,

а меня как собаку убей…

Смерти жажду? Нет… Иного чего — то,

Новой жизни, судьбы и добра…

Мелко все. Очень мелко… До рвоты…

До полтинника из серебра…

Жизнь — она подороже, получше —

Вот, живет — и собой хороша…

Да… Я знаю что я — лишь попутчик,

Ну, пока существует душа…

Знаю я, что не вечен — и кровью

Протекаю по тысячам вен…

Знаю, что уличен — в многословье,

Но почти не зануден, меж тем…

Знаю — щебень от той Атлантиды —

Что разбилась о камни побед…

Мир, увы, не намазан повидлом —

Оттого-то в нем выхода нет…

* * *

Есть сказка про трех поросят —

Но в ней трех героев найду ли?

Там те, кому пять, пятьдесят

И тот, кому двадцать в июле.

Ведь сказка — она не мораль,

Не вата из старого пуфа…

Признаюсь, совсем мне не жаль —

Ниф-Нифа, Наф-Нафа, Нуф-Нуфа…

У каждого — время свое:

В пять лет обозначена вечность,

Ты хочешь вобрать бытие,

И радостно славишь беспечность.

Вот в двадцать — когда виражи

Уже прогремели, как мины,

Ты хочешь по жизни сложить —

Не дом — а пристройку из глины…

Ну, да. Лишь пристройку — на год,

А дальше — неважно, ненужно…

Ведь в двадцать ты мчишься вперед,

За тем, что светло и жемчужно…

Но то, что поймешь в пятьдесят,

Изжеван сей жизнью, как клевер —

Что мир — из сплошных поросят,

И к сердцу торопится Север…

И тяжесть на правом плече —

Пока не инсульт, но — подагра,

И дом нужен — лишь в кирпиче,

Компьютер, и к ночи — «Виагра»…

Да, дом нужен — склеп или гроб,

Чтоб лечь в тишине и забыться…

А муха — вот — села на лоб:

Зараза… На лоб вот, садится…

И ты понимаешь, что дом —

Любой, из бетона иль пыли —

Лишь крик с перекошенным ртом,

Что ты открываешь в могиле.

И ты понимаешь, что свят

Сюжет, до конца безобидный…

Той сказки, про трех поросят,

Которыми был я, как видно…

* * *

М. Цветаевой

Устал я — даже жить невмочь,

Плохое настроение…

А рядом ночь, и ночь. И ночь,

Без радости и пения…

А рядом ночь — повисла, как

Плачь бедственный в Елабуге…

Как вопросительнейший знак,

Что стал червем на яблоке…

Устал я… Спать хочу — давно

Но что совру? Не спиться мне?

Нет, просто жизнь — веретено,

Истыканное спицами.

И я в тех спицах — просто так,

Порою — тень от радуги…

Или — малюсенький червяк,

Что слышит плач в Елабуге…

Ну, да… Земля, земля… Земля —

Из праха мы — так кажется?

Потом — стихи, Париж, петля —

И смерть, что тушью мажется…

Потом — признание — но так,

Как в Боге заклинание…

А тело съел уже червяк

Вот и цена признания…

Ну, все понять бы наперед,

Взглянуть на жизнь с отсрочкою…

Коль исчезать в водоворот —

То не душой, а строчкою…

Усну, забуду про дела —

Разбудят — скажут: Есть тут весть…

Марина, в общем, умерла…

Точней — она повесилась…

Ходил я в Пушкинский музей,

Лет с десяти — не более…

Я не имел тогда друзей,

И плакал часто в школе я…

Читал стихи — «Остановись,

Прохожий…» — время дикое,

Когда иной казалась жизнь,

И пахла смерть — клубникою…

Пора сказать тебе — Адьё!

А что? Вполне прощание…

И это время — не мое,

Мои — воспоминания…

Я для истории — пустяк,

И рад тем — кроме радуги

Я тот единственный червяк,

Кто слышал плачь в Елабуге…

* * *

Ты умрешь — как все сущее в мире,

Ты покинешь меня навсегда…

Знаешь? Смерть во дворце ли, квартире,

Однотонна, как в кране вода…

Я не знаю, что будет со мною —

Только ты ведь умрешь, и тебе

Будет сниться не я с перепою,

А — горящая нить по судьбе…

Ты умрешь — хоть хотел бы, чтоб первым

Умер я — но не в праве решать…

Сабля грубо ударит по нервам —

Чтобы чувствовать мне помешать…

Я запью, я завою в сортире,

Взявши вместе веревку и крюк…

Да… Такая вот логика в мире —

И она нелогична, мой друг…

Знаю я — так вот, все и случится —

Не могу отвести,

Беспощадной суровой десницы,

От лица, от души, от пути.

Иногда говорю я с тобою —

Как, о чем? Не о зле иль борьбе…

Я приснюсь тебе — не с перепою,

А — горящею нитью в судьбе…

Знаю… Я невозможен и гадок,

Часто — пьян, и ругаюсь, и злюсь…

Только, я состою, из загадок,

И отчетливо в том признаюсь…

Ладно… Бросили… Много ли стою?

Не по брани, потерям, гульбе?

Я приснюсь тебе — в виде героя,

Как когда-то приснился тебе…

* * *

Мне горят, что я — другой,

А я и не пойму…

Другой? Я левою ногой

Иду не в свет, а тьму?

Другой? Нег головы — и так

Живу за годом год?

Как Буратино на верстак

Ложусь — наверх живот?

Другой? А это значит — что?

Что, не такой, как все?

Басё читаю я и чту,

И — капли по росе.

Еще — любовь: иллюзион,

Что дан совсем не всем…

И бесконечный марафон

Душою по росе…

Мне говорят, что я — другой…

Но, право, не понять…

Я гений? Или так — изгой,

Что гениев за пять?

Или — ненужный человек,

Что должен так уйти?

Ну, да… Уже окончен век —

Закончились пути…

Мне говорят, что я — другой…

Какой? Хотел бы знать…

Другой — одетый ли, нагой,

Имеет, все же, стать…

Имеет мясо на костях,

Имеет вид и суть…

А я — другой… Ну, как в гостях,

Что в них решил уснуть…

Все говорят, что я — другой,

И, видимо — правы…

Я время выгнул бы дугой

За каплю синевы.

И — может, до себя б дорос,

В конце своей тропы…

Да… Я — другой… И нет мне роз —

Шипы одни… Шипы…

* * *

Меня раздражают свирели,

Которые сладко-картинны,

Идиллии — что не сгорели,

И запах нарциссов и тины…

Меня раздражают — нескромность,

В которой я сам виноват —

И вечной дороги огромность,

Ведущей все сущее в ад…

Меня раздражают напасти,

Что в день — проживаю до ста я…

И чьи-то фальшивые страсти,

Что в жизненной книге читаю.

Меня раздражает бездомность,

Которой я слишком богат…

И вечной дороги огромность,

Ведущей все сущее в ад…

Меня раздражают капели,

Которые прочат удачу…

И жизнь, что лежит в колыбели,

И смерть, что под пытками плачет…

Меня раздражает условность,

Того, чем я нынче богат…

И вечной дороги огромность,

Ведущей все сущее в ад…

А если нам так, сторговаться —

Согласны, что кары не надо?

Тебе я : — Дозволь нам собраться?

А ты мне — дорогу без ада?

Ты не говори про духовность —

Иначе — собьюсь невпопад…

Меня раздражает огромность,

Дороги, ведущей нас в ад…

* * *

Тот, кто весь мир когда-то создал —

Он тоже мечется, скажи?

И изначально врезан в звезды,

Как телом — в острые ножи?

Ты думаешь, он странно-весел,

И выпив пива и вина —

Сидит в одном из сотни кресел —

Хоть им вселенная полна?

Тот, кто весь мир когда-то создал —

Он был несчастен пустотой?…

Не той, что вихрями по звездам,

И с лунной пылью золотой.

А той, — в которой много взвеси,

От пыли, страха и вина…

Сидит он на одном из кресел,

Хоть им Вселенная полна…

Да… Трудно нам постичь законы,

В которых — правда только есть…

Малюем — грустные иконы,

В вине ища, не вкус — а взвесь…

Но нет — спросить: Мой Боже! Здесь я —

Рожденным стал — но в чем цена?

В том. Что сижу в одном из кресел,

И мной вселенная — полна?!

* * *

Два пальца в руке… Две слезы на ладони,

Два слова, которые искренне — тупы…

Огонь — где-то в чаще, по отмелям — кони,

Ну, как разглядеть мне все это под лупой?

Я знаю — убог, и святого не строю —

Но жизнь понимать невозможно без взгляда…

Гляну на нее — хоть и тайн не открою,

Но все, же, пройдусь с теми тайнами рядом…

Я жизни не знаю — видал ее редко,

Мне все говорят — Ты не знаешь, не видел…

Стараюсь понять: бытие — это клетка,

В которой зачах мной любимый Овидий?…

А кони — не просто, но кровь на попоне,

А жизнь — это стон и холодные трупы…

Огонь — где-то в чаще… И зэки в вагоне…

Ну, как разглядеть мне все это под лупой?

Взлететь бы отсюда — гнездо ведь в болоте,

Уйти бы отсюда — да сил не хватает…

Живу… Утром часто от пьянства я — в рвоте…

А на огороде вот — лук подрастает…

Не надо судить. И — не станем судимы…

В том нет ни приказа, ни страсти, ни пыла…

Простое понятие жизни, как дыма —

Который спускается вечно до ила…

* * *

О любви мне говори…

О любви мне повтори…

Сердце будет долго биться

Ярым соколом внутри…

О любви мне расскажи…

Ну, не хочешь? — Покажи…

Покажи мне равнодушье,

Пепел, поделив, на три…

О любви мне передай

Дар души, что только вместе…

Я же — на пустынном месте…

И в душе давно не рай…

Ну, со мною не играй —

Говори, как есть — боюсь ли?

Если что — нажму на гусли,

Съеду в Караван-Сарай…

О любви мне говори —

Истомилось сердце склокой…

Как порезано осокой,

Не снаружи — изнутри…

Сердце? На него плевать —

Серый ветер мрачно дует…

Как хочу я целовать —

Но меня вот, не целуют…

Знаешь? Весь я — на крови:

Хоть и нет на сердце пятен…

Расскажи мне о любви —

Ведь рассказ — уже приятен…

* * *

… А все тараканы — похожи,

И мыши похожи, и люди…

Китайцы с китайцами — тоже,

Похожи, как вишни на блюде…

Похожи Джамайка и Капри,

Нью-Йорк и — былой Вавилон…

Да… Все мы похожи, как капли

На каплю, что выдумал Он…

Витая в невидимых сферах,

Мы скажем — не так, по уму,

Похожи все негры — на белых,

Свобода — на казнь и тюрьму…

И если задуматься — сабли

Похожи на муть макарон…

Ведь все мы — похожие капли,

Что выдумал каплею Он…

Уйдем от привычного мира —

Ведь разум не требует ложь…

Хоть есть тут клошары, кумиры —

Кумир на клошара — похож.

Великий — на клоуна в пакле,

На слабого — сильный, как слон…

Ну, все мы — похожи, как капли,

Что выдумал каплею Он…

…А все тараканы — похожи,

И мыши похожи, и люди…

Плащами — что виснут в прихожей,

Едой, что томится на блюде…

Различье? То мне непонятно —

Ведь нет его в вечности — нет!!!

От капель не галстуке — пятна:

В них — Бога засохший портрет…

* * *

Ты говоришь: Куда же дальше?

Уходишь ты? Но — безоглядно…

По лабиринту лжи и фальши

Ищи три нити Ариадны…

Три нити? Это очень много,

Но знаю я, чего хочу…

Не до луны дойти — до Бога…

Дойти нельзя? Так долечу…

Три нити древней Ариадны,

Сплету в веревку — как в канаты…

Переживу и воздух смрадный,

И гнев от монстра-супостата…

Убить кого-то? Разве много

В том чести? Мне — не по плечу…

Ах, как хочу дойти до Бога…

Дойти нельзя? Я долечу…

Жизнь — пострашнее лабиринта,

Тут все запутанней и хуже…

И страсти — боль, и чаши — пинта,

И роль бессмысленного мужа.

И — непонятная дорога,

Язык, что к ночи проглочу…

Да… Но — хочу дойти до Бога…

Нельзя? Тогда, я долечу…

Мне эта жизнь приснилась. Ладно?

Я много выпью, окосею…

Увижу, будто Ариадна

Дает благую нить Персею…

До поворота — так немного,

Но — в рай вступить бы, не в мочу…

Вот… Я хочу дойти до Бога.

Нельзя? Тогда я — долечу…

* * *

…Ну, нет России — нет дождя,

Того, грибного, что охапками

Маслят не брал — но погодя,

По ним прогуливался тапками…

Да, вне России — есть вино,

Но только вот оно — французское…

И жизнь — как перевод в кино,

Пусть с непонятного — на русское…

И ночи, полные тоски,

Не от того, что канул заживо,

А просто — потные носки,

И нет карьеры — вся обгажена…

Россия — странный, смутный миг,

Который и теперь мне кажется,

Как страшный черный грузовик,

Что вот — по стенке тут — размажется…

Да… Я уехал — и давно,

Запрыгал серой трясогузкою…

А жизнь — как перевод в кино,

Что с непонятного — на русское…

Вот так живем теперь — едва,

Вполсилы, в четверть догорания…

Забыты вечность и Москва —

Как часть моих души и знания…

И — если честно — все равно —

Хоть водку пью еще с закускою…

Вся жизнь — как перевод в кино,

Что все равно всегда — на русское…

* * *

Ностальгия — это что?

Я не знаю и не помню…

Дедушка в большом пальто,

Пьянка с девками в Коломне?

Или — тихая Ока,

Что течет — не вытекает…

Или пламя маяка,

Что всегда к утру стихает?

Реки — как ни говори,

Те, что плещутся и плачут,

И шальные снегири,

Что слетались к нам на дачу.

Баня… Волчий аппетит,

Чуть заслышав запах мяса…

А душа — она летит:

Ей тесны и мир, и ряса…

Ностальгия — это как?

У меня тут нет понятья…

Это мой парадный фрак,

Что разрежется на платья.

Или — старый клавесин,

Что охрип ухе от звуков?

Ностальгия — старший сын,

Что рождался мною в муках.

И — возможно — не дурак,

Никому не шлю проклятья…

Отчего все это так —

Не смогу вовек понять я…

Да… Эпоха не простит,

Но по ней же будет трасса…

Ведь душа — она летит,

Вне сомнения и рясы…

* * *

Я умру — это знаю, и все же,

Не стремись провожать меня тут…

Смерть, возможно, на вечность похожа,

Иль — на зло, непонятность и труд…

Но прошу я — ты дай обещанье,

Отпусти ты меня, отпусти…

Я умру… И — любое желанье,

Как завет — сохраню я в горсти…

Я умру… Даже, может — до срока,

Это правда моя — или ложь?

Чтобы было тебе одиноко,

Чтобы был я с Архангелом схож…

Мы построили странное зданье —

Хоть, кто строит те зданья в пути?

Я умру… И любые желанья,

Сохраню, словно угли — в горсти…

Я умру… Или просто надежда,

На, отличный проверенный ход?

Впрочем, мной и Вселенною между,

Стикс — в слезах — оловянный течет…

Я согласен, что нет обожанья —

За цинизм меня, Боже, прости…

Но умру — и — есть в сердце желанья —

Сохраню, словно угли в горсти…

Я умру — и тогда вот, поймете

То, что сердцем не виделось, нет…

Но — любовь, что была не к охоте,

А к любви, что приснилась как бред…

Да… Приснилась — и в час волхованья

Стала просто до неба расти…

Я умру. Но былые желанья,

Сохраню теплым пеплом в горсти…

* * *

Июнь… Но падает листва,

Уже готова к осени…

И непонятна мне Москва —

Что на младенце — проседью…

Еще не ясен смысл причин,

И время — не военное…

Оно без боли и кручин —

Вполне обыкновенное…

Я помню девяностый год,

И Толкиен — подмышкою.

И тьма, что с Севера идет:

Ее боялся слишком я…

И траур — что как прах могил,

И прах на долгих улицах…

Тогда ведь, я Москву любил —

Но знал, что кара сбудется…

И в странный девяностый год —

Уехал: прыгнул к гибели,

К Харону ль — в вечный пароход,

В ладью к умершей рыбе ли?

Не знаю… Только без ходуль —

Я стал — Как ствол березовый…

Листвой, что сыпалась в июнь,

На куст — конечно — розовый…

Тот год был сложным для меня —

А, впрочем, много ль сложности

Все бросить, сердце сохраняя,

Для будущей возможности…

Мы все ведь уезжали — так:

Манила даль периною…

Не помышлял тогда, простак,

Что в полной грусти сгину я…

Плевать на глупые мечты

О — мира сотворении…

Есть мало в мире: я и ты,

Мои стихотворения…

Ну, да, стихи — что не нужны,

И я — не нужен сторицей…

В июне листья сожжены

Любовью и бессонницей…

Ну, вспомним девяностый год —

Брожение, истерику…

Готовы были мы хоть вброд,

Хоть как — но лишь в Америку.

Все уезжали — кто куда,

Казалось — лишь бы выехать…

Ну, да… Пройдут потом года —

Но в них — так много лиха ведь…

А, знаешь, бородинский хлеб

Был с тмином — как фантастика…

Иконы, где Борис и Глеб,

И плащ мой — но без хлястика.

И нежность к свету и добру,

Что светлячками носится.

И ветер нежный по утру,

Слезой на переносице.

Нет ностальгии, ерунды,

Что связана с покупками.

И в Темзе — Ржавой нет воды,

Как неба — над голубками.

Нет ничего? И в воду — плюнь,

Что б раствориться заживо…

Но в жизни был моей июнь —

И в нем — листва оранжева…

* * *

Не простясь, не простив, не простивши,

Жить так — скучно, но в этом ли дело?

Я рисую затекшие крыши,

Что трещат черепицей несмело…

Я — рисую, не думаю даже,

О заслугах своих и печалях…

Я — пытаюсь увидеть вдруг в саже,

Блеск улыбок на злом карнавале…

Я рисую, конечно — как гений —

И мазки по холсту — вереницей.

Впрочем, Часто стою на коленях,

И пытаюсь усердно молиться.

Я рисую — не думая даже

О другой, непонятной судьбе, но…

Никому я, на деле — не гажу,

Умираю — хоть смерть постепенна…

Знаю я мировые законы:

Больше добрым будь — меньше греши…

Королям полагаются троны,

А шутам — лишь пинки и шиши…

… Не простясь, не простив, не прощая —

Я уйду, как блоха из кота…

Нет, конечно — достигнуть мне рая

То же, как превратиться в Христа.

Я уйду — упокойтесь навеки.

Знаю, сильно мешаю, но вот…

Есть же, есть же душа в человеке —

И по смерти она оживет…

* * *

А что такое есть компания?

Не просто пьянка и кусты,

А близость красоты и знания,

И разговоры, что — на «ты».

И солнце над Москвой, что бесится:

Чумой, умноженной на пять…

И в небо узенькая лестница,

В которой жизни благодать…

Что есть компания? Изящество

Немытых фраз, стаканов, дня…

Похмелья — что со знаком качества,

Нехватка Бога и рубля.

И радость — что без опасения,

И смех — до слез, и суть — где знать,

Что есть и в смерти — воскресение,

И в жизни — значит — благодать…

А что такое есть компания?

Рванулся ветер — и унес

Моей души воспоминания,

И соль больных, от смеха, слез…

Взрослеть приходится меж книжками,

Сырыми — больше от вина…

Глядим… И зрим себя мальчишками,

Как листопад — но из окна…

Что есть компания? Пожалуйся

Не верный, нынешний комфорт…

Но не греши душой, пожалуйста —

Ведь ты своею долей горд.

И не нужны тут заклинания,

Не нужно ничего — ведь так:

Была и сгинула компания —

Из мрака, превратившись, в мрак…

Мой друг… Летят столетья сотнями,

Перерожденья — каждый день.

Кто где: в Париже ли, в Лопотне ли —

В одну мы верим дребедень.

Она уже страшна, как мания

Хоть неподкупна, как рассвет…

Да… Так бывает: есть компания,

А после — не было, как нет…

* * *

Я знаю — странно это, глупо —

Подводят зренье и душа…

И ты стараешься под лупой

Узнать, где доля хороша.

Как карту, жизнь раскрыв у лампы —

Пытаешься увидеть день,

Когда ты не стоял у рампы,

И был светлей, чем просто тень…

Я знаю, это глупо, странно,

Но в жизни так заведено,

Что пьем мы водку — из стакана,

И коль бросаемся — в окно.

Так штампы надоели эти —

Что жизни нет. Иль — есть, но где?

То ль — унитазом в туалете,

То ль старой кепкой на гвозде…

Но очень хочется увидеть

Тот совершенный день, когда

Был ты затейлив, как Овидий,

И совершенен, как вода.

Когда — послушный провиденью,

Хотя бы миг, хотя бы день —

Ты был не просто серой тенью —

А Тем — что бросил эту тень…

* * *

В моей любви — не усомниться,

Она бела от снегопада…

Заполонили все бойницы

Ростки и литья винограда.

И крепость, что казалась — в камне,

Не оказалась в нем на деле…

Коснись меня теперь руками —

Ну, да — не в камне я, а в теле…

Холодный блеск слепых кинжалов,

Осада — что б дубится трона…

И отблеск будущих пожаров

На бицепсах Лаокоона.

И — лепет знающей Кассандры,

И нежелание проснуться…

И палисад — из палисандра,

И — чай с цикутою — из блюдца…

В моей любви — не усомниться,

Ну, усомнись — себе дороже.

В моей душе блуждают лица,

Что на любимых — не похожи.

Но разве дело в этом? Нет ли?

Любовь — не трешка портмонету,

А слово, сказанное в ветре,

И — разнесенное по свету.

Любовь — огонь бенгальский, только

Не вспышкою — такой короткой —

А апельсиновая долька,

Зависшая дождем над глоткой.

И крик — который не услышан,

И слезы, что застыли — будто

Жизнь — только дождь, что бьет по крыше —

И вниз водой стекает мутной…

Любовь… Конечно, это — слово —

А в слове — что? Его рожая

Мы жизнь определяем снова

Как истины без урожая.

Но это ведь не так — и кровью

Каллиграфические строки…

Ну, да… Мы все больны любовью…

Но — отчего-то — одиноки…

* * *

А есть ли она, ностальгия?

Не станем смеяться — лишь спросим.

Возможно, страдают другие

И бродят косой в сенокосе.

И бредят зимой, что как Север,

И тройками, мчащими к «Яру»…

А клевер — и в Бельгии клевер,

А арфа — совсем не гитара…

Так принято — надо, не надо,

Твердить о березах и прочем…

В огне ностальгичного ада,

Мы больше кричим, чем хохочем.

Но это — как часть протокола:

Уехал — остался — рыдаешь…

На деле: закончил ты школу,

И быстро о ней забываешь…

И чьи-то там косы тугие,

И водка в граненном стакане…

То — только игра в ностальгию,

Иль — попросту — фига в кармане…

Дома, города, перекрестки?

Похожи везде светофоры.

И — звезд угасающих блестки,

И — с Богом — к утру разговоры…

«Ну, да — эмигранты — другие…» —

Так думалось классе в девятом.

Они же — в своей ностальгии,

Забыты, забиты, распяты…

И им, в их нескромном Париже —

Не жизнь, а одно увяданье…

И чувство России — как грыжа,

В последний момент выпаданья…

По миру блуждаю я странно —

Уже лет пятнадцать, не мене…

А водку — коль пью — из стакана,

И часто леплю я пельмени…

Пишу — непременно по-русски:

Других языков не освоил.

И коль, что и пью — без закуски,

И больше разрушил, чем строил.

Сигары курю дорогие —

Но жду, что б «бычок» прикурился…

Да? Это и есть ностальгия?

Ну, значит, я с ней — примирился…

* * *

Перерожденье — это просто,

Как дважды два и трижды три.

Оно, скорей — проблема роста,

С которой борешься внутри.

И разговоры про великих,

Кем был ты жизней шесть назад —

Ну, это просто пятна, блики:

Не существуют, но — блестят…

Да… Я — холодный препаратор,

И вижу все — от А до Ять…

В Китае — грозный император.

Теперь — в клошаре — не узнать.

Да, так вот в них, в перерожденьях:

Вчера — велик, теперь — убог…

Жизнь — как змея, в телодвиженьях:

Кто в них бы разобраться смог?

А, впрочем, я не разбираюсь —

Уже постиг, что мал и сир.

Перерожденьями питаюсь

Как червь, что точит сыр до дыр…

Не надо мне прекрасных басен,

Что был я кем-то — став ничем…

Ты знаешь? Мир — и так прекрасен.

Как жизнь — прекрасна, между тем…

* * *

Играет пластинка, играет…

Звучит баритон, словно бас…

И птичка — всегда вылетает

Из камеры — прямо на нас.

И жизнь представляется — теплой,

Душевной — и Богу подстать…

Дождь лупит в немытые стекла,

Не может никак перестать…

Играет пластинка, играет —

Что? Это неважно — игра.

А кто-то в снегу умирает,

А кто-то — живет во вчера.

А кто-то, как я — неприметен,

Но все же — живет, не погиб…

Ведь все мы — живущие в свете —

Совсем не рождаться могли б…

Но кто же за нас выбирает,

Пути, что дарованы нам?

Играет пластинка, играет —

Волной по шальным валунам…

Играет она — и тревожно

На сердце: как будто и ты

Не некто, живущий острожно,

А малая часть пустоты…

Нас пыль по горстям собирает,

И в чьи-то бросает глаза…

Играет пластинка, играет —

Ее и сломать-то нельзя…

Судьба — как приказ солдафона,

На левом плече — полукруг…

Ну, да… Наша жизнь — патефоннна,

НЕ смысл, не старанье — но звук…

Однажды ты вспыхнешь, как факел —

И больше не будет тебя…

И — облаком в мраморном фраке —

Ты встанешь, свой нимб теребя…

И скажешь — в минуте от рая —

Уже под сомнением рай…

Играет пластинка, играет…

Играй же, пластинка, играй…

* * *

Меня обрезали в семь дней.

Я плакал? Да, возможно…

Печать на теле, что — еврей,

Поставить так несложно…

И ладно — тоже ерунда,

Все это обрезание…

Но — это метка навсегда,

Что — метка на заклание…

Я жил и рос — сперва, бутуз,

Щекастый выше талии…

По воскресеньям — ел арбуз,

Что родом из Италии.

И счастлив был тем днем, что был,

И улыбался часто я…

И банным мылом руки мыл,

В погромах, не участвуя…

Но вот ведь — выпала судьба,

Евреем быть в Германии…

И тут — жестокости гульба,

И зла — непонимание.

И — звезды желтые на плащ,

Что подзавис над гетрами…

И — страшный плачь, библейский плачь,

Над трупами и ветрами…

Вот жизнь: она идет от дна

До верха, что колышется…

Сижу… И газа — до хрена,

И мне — совсем не дышится…

Да… Мне не дышится — никак,

И умираю лежа я…

И ощущаю вечный мрак

Своею серой кожею…

Ирония — иль жизни ил,

Что просто так мерещится?

Ну, вот — ты руки мылом мыл?

А души — не мерещатся?

Ведь я в том мыле. И они,

И те — что бродят стонами…

Шесть миллионов нас — пойми…

И каждый — миллионами…

Я ненавижу этот век

За все его чудачества…

В нем был распятым человек

Не за грехи — за качества.

На животах у снегирей

Ста буквами — проклятия…

Да… Я родился… Я — еврей —

Готовый для распятия…

* * *

Знаешь, если разговоры

Переходят через крайность

И потом текут куда-то,

Будто патока и слезы?

Это происки природы,

Что не верит в гениальность,

Это проза, это — странность,

Что опять же, вся от прозы…

Знаешь, если вдруг любовны

Не признания — а жесты,

В этом вижу я величье

Истинной любви — не фразы…

Да… Законы — безусловны,

И сердца — тревожней жести…

Жизнь — как перепевы птичьи —

Что сильней — от раза к разу…

Знаешь, этим перепалки,

Что ненужны и нелепы…

Ну, без них мы обойдемся,

Если только пожелаем…

Перепалки — вечно жалки,

И зачем ругаться слепо?

Лучше — просто улыбнемся,

И — на арфе заиграем…

Верно… Знаю я — и точка,

Что — живем мы, запятая…

Жизнь — от гибели отсрочка,

Коль сорочка — золотая…

И — в любовь поверив — верю

В рай и ад, и в те причуды,

Что с тобой мы — будто двери —

В никуда и ниоткуда.

/ весна 2005 г./