Глазное яблоко

Глазное яблоко, глубокое как комнат

За стёкла уходящий томный мир,

Из наблюдения на улице, а так же

Воспоминания зелёных водоёмов собачьих глаз

В гостях на кухне друга,

Перелилось в меня и продолжалось

Короткими и яркими словами.

Так для письма по полостям предметов

Мне видимых мой взор предназначался

И был расправлен на клочке бумаги

Животною привычкой забирать

Вглубь омута зелёного, в глубины

Сетчатки и придатков сытых нервов,

Как некую добычу, всё, что свеже

Той новизной, нетронутой словами.

Благополучием пыхтящий 21-й

«газ», женщина с покупками, трико,

приросшее к балконному канату.

Стекло подъезда, пропускающее в чрево

Той какофонии, что есть домашний быт,

Помноженный на цифру «сорок пять».

И все кивали, были тонки взмахи,

И в солнечных свободах словом дружбы

Я радовал затворницу судьбу.

1989

ЖД

Складки плаща целомудренно-девственной ночи.

Ночь покрывала пространство от неба до неба.

Ночь шевелилась огнями и плавала птицей.

Чёрным крылом отражалась в колодцах бессонниц.

Снами была, нечастыми, странными снами.

Ветки качала, врала в изменённые лица.

Где-то в дороге мосты, города посылала.

Стрелочник ночь, маневровый трудяга.

На переездах грудила пустые вагоны.

В доме путейца глядела сквозь тёмные стёкла

Вслед убегающим теням ночного движенья.

Ночь неспроста завела себе память.

Кто ты, поэт, не поэт, переводчик из речи

Капель дождя на стекле проходящих составов,

Дела ей нет. Все дороги стремятся

Снова в себя. Их поэтому дело

Быть незаметными в людях, в постройках, в работе.

1989

Молитва

Всё помогает людям жить:

Цветок в горшке, травинка,

Мозаичные витражи,

Последняя былинка.

Исчерпывая полноту

Обрамленного тела

Неярким светом, наготу

Во множестве пределов

Исчерпывая, вознося,

Исчёркивая строчки.

Так бьётся баба на сносях

От шевеленья дочки

Уже отдельной в ней самой

Пространственной и сшитой

Из разноцветных лоскутов,

Молитвою, пролитой

Из формы света на внутри

Встающие виденья,

Из фиолетовой зари

С малиновою тенью.

Не убоялась бы

Импровизируя о том,

О чём сгореть желал бы даром,

Глядя сознательным пожаром

На прижитой металлолом,

Гармоний, якобы, ища

В околоземном водоёме,

Не убоялась бы душа

Быть рыбой, ласточкой и кроме

Того, бравируя, гордясь,

Импровизируя, калечась,

Ища прижизненную связь,

Так называемую вечность,

Меж ларами и небытьём

Бросаясь с головой в пространство,

Людских названий и имён

Стараясь выговорить царство,

И артистически скорбя

Над внутреннею пустотою

Своею умолчать себя

Всей линией береговою.

1990

В поезде

В бывшем осколке великой империи

С лёгким названьем окраина

Скифо-сармато-казацкие прерии

В поезде пересекаем мы.

Мазанки, известняковые домики,

Хаты из ракушняка,

Вверх корешками раскрытые томики,

А на страницах века.

Чересполосица плодоношения,

Цифры доходных щедрот,

Лозы, бахчи, абрикосы, черешня

И изобилия рог.

Пылью как воском залитые тополи,

И фрикативное «гэ»,

И Мариуполи, и Мелитополи,

Месяц на длинной ноге.

Грустным подобием новой Америки

Чичикова Слобода,

Не обошлось без советской истерики

И я родился тогда.

Папа — болгарин, мать — Фарафонова,

Север, юг, запад, восток,

Материковое слово «херово»,

Стыдное слово «сынок».

Семь тысяч дедушек от сотворения,

Третяя тысяча лет

От рождества, было богоявление,

Ну а теперь его нет.

Я прихожу на заросшее кладбище,

Птица на ветке поёт,

Как маму крысу не убивала,

Думала бабушка ждёт.

2003