Элегия

Проём в стене, что выел солнца свет,

И в жёлтом воздухе качается картина,

И говорит тебе, ты розовый влюблённый,

И как же ты меня не замечал.

Она висит здесь год, другой и третий

Над матовой пластмассовой розеткой…

Так и другое входит в жизнь твою

В минуту предвечернего затишья

Или в бессонье синем на заре,

Когда мир полон милого ребёнка

Под крики пролетающих ворон,

Поднявшихся как деревенский житель

До солнца, чтобы вывести скотину

На луг, сияющий прозрачною фатой

Сиреневой росы, застывшей в лицах

Произрастающей таинственной травы

С утерянным названьем, потому что

Она образчиком для чистого искусства

С корнями вся ушла в глухую жизнь

Надмировых и внутренних забот,

Всем существом, настолько, что утрами

Приходится нам голову ломать,

Чем нам дано такое совершенство.

Так долгий день и простояло павой

Со всем живым и неживым портретом

Теченье наших мыслей о природе

Всего того, что мы зовём природой,

Плывущею в воздушном водоёме

Тел, растворённых тонкой оболочкой

В живой воде лекарственного солнца,

Предупредительно налитого в бокалы

С дождём иль снегом, ветром или зноем,

В зависимости музыке, звучащей

В гортанном ресторане наших дней

Хрустящим накрахмаленной сорочкой

Официантом, провиденьем, гидом

Со лживою, лоснящейся улыбкой

Или таинственною, после перепою,

В услужливо протянутой руке

Держащего меню, перо, салфетку.

И всё равно, что выберете вы,

Накроет только вилки и ножи,

«а остальное, — скажет, — не готово».

Мы не торопимся, куда нам торопиться.

1990

Рассказ

Горлов сам не знает

Какой он нынче мужественный.

Миша, раб лампы,

Холодный и простой.

Совалёв, затепливший

Жизнь возле пропасти,

Для девочек и мальчиков

Построивший дом.

Марина несчастная,

Женской доли образ собирательный,

На котором держится целая страна.

Ира Совалёва,

Посвящённая в рыцарство.

Оля Тараканова,

Влюблённая в Меншикова.

Маша Коляскина,

Занимающаяся тейквандо.

Ира Ульярик,

Ренессансно улыбающаяся,

Наташа Соловова,

Жена разведчика,

Петя Богдан

И Саня Фёдоров,

Жители города,

Клетки вселенной,

Футбольные мученики,

Приходька двойной,

В нём благородство любить

И сладострастие корысти,

А я не могу отвязаться от Соловков

И боюсь улицы.

Мой герой, писатель,

Который не пишет ни хрена.

Потом беру, приделываю

Ангела с мечом,

Серафима шестикрылого

От имени жизни.

Сразу получаются

Отшельники, мученики,

Святые, бесноватые,

Становится видна

Помощь. Повесть пишется

Не фабричным изделием

На фабричном изделии,

А вилами на воде.

Вот это хорошо.

Так Бог говорил

В одной книге.

2000

Потоп

Всё замерло и ничего не слышно,

И только дождь бормочет под окном

Немую песню 10000 лет.

Гудок болельщиков на тротуаре,

Подростки шумно празднуют победу,

И снова смерть подростков и машин.

И только дождь рассказывает листьям,

Что он размочит всё до основанья,

Чтоб ничего не оставалось твёрдым.

Потом электродрелью самолёт,

Потом не то что пьяные, а просто,

Желавшие быть пьяными совсем,

Выкрикивают знаки восклицанья,

Сшивающие оба этих мира

Суровой ниткой вымысла. Вода

Встаёт сплошной стеной, как обещала.

Из дыма низкой облачности внятно

Глядит лицо и хочется сказать,

«второй потоп». И хочется молиться.

И я молюсь, «не оставляй нас, Боже».

«Ты видишь всё, все помыслы, все лица,

Все линии прекрасных тел и судеб,

Всю черноту на дне моей души,

Мой страх, мой гнев, мою больную совесть.

Но я ведь тоже кое-что могу,

Ну, например, сказать дождю, не лейся».

Всё замерло и ничего не слышно.

2004