Где-то, вроде на природе, среди злаковых полей, проживали без прописки стрекоза и муравей. Муравей, рабочий парень — все с полей в берлогу тянет. Все, что плохо там лежит, глаз манит и мозг свербит. И наметанным глазком он в уме распределяет: «на сейчас» и «на потом». В ход пуская все шесть лапок, он боится что не хватит. Если полную берлогу он добра не нанесет, то не позже чем зимой «ласты склеит», «дуба врежет», в общем, полностью помрет. И о том лишь Бога просит, чтобы лапок было восемь.

А соседка стрекоза — та, что лето все пропела, оглянуться не успела, но успела, скажем к слову, рассказать о всем Крылову. Летом было ей нескучно: там пригладят, тут окучат. В праздной неге без сует прожигала время жизни, свысока смотря на свет.

— Дескать, что ж вы, таракашки, мои милые букашки, суетитесь почем зря — посмотрите на меня. Время тратить нужно так, чтобы все вокруг горело. Лямку тянет пусть дурак. Нам, изысканным особам, напрягаться не с руки. Красота — большая сила. Подтвердите, мужики.

Стрекоза все лето пела, горло драла, плюшки ела, и ее конца начало ничего не предвещало. Пила чай, и все что крепче наливали ей под вечер. Жизнь вдыхала полной грудью: не одной, а враз двумя.

— Вот какая я лихая, посмотрите на меня. Что нам стоит дом построить — нарисуем, будем жить. Если есть, кому работать, то нет поводов тужить.

Как известно, даже лету к сентябрю придет конец. Так и здесь: мороз ударил, кто без шерсти — тем капец. Стрекоза, дрожа всем телом, заметалась вправо, влево. Глядь туда и глядь сюда. От поклонников богатых не осталось и следа. Если срочно не согреться, «ласты склеит» навсегда. В дом стучится к муравью.

— Приюти ты плоть мою.

— Что ж ты, милая соседка, растопырила фасетки. Помню, летом складно пела: сладко спала, сытно ела. Так иди и спой сейчас, может кто-нибудь подаст. Нету толку от гламура, если замерзает шкура.

— Прояви ты состраданье. Я ведь божье-то созданье. Хочешь, породнюсь с тобой — буду верной я женой. Посмотри на мою стать — я не гордая девица, я могу и лечь и встать.

— Что за глупость, боже мой. Породниться мне? С тобой? Ох, подруга, насмешила — у тебя же в попе шило. От твоих то я заскоков, поседею раньше срока. Так что, душка, сэляви. Ты снаружи, я внутри. Не смотри на то, что больно, не стони — умри достойно.

— Что ж, тогда, мой друг, прощай.

— Будет время — забегай.

Дверь захлопнулась навечно, оборвалось все внутри. Неужели сгину с корнем, разве ж это сэляви? Ну, тогда хоть на прощанье я исполню танец свой и спою я, так что вздрогнет каждый мертвый и живой. Голос чистый, голос звонкий воздух резал и покой. Из-за щелки у дверей, слушал долго, молча плача, наш бездушный муравей. Он не выдержал напора чувств, что грудь ему сдавили, дверь открыл и крикнул громко:

— Вы мне сердце покорили. Загубив такое чудо, муравьем уже не буду. А последним я козлом стану, если отплачу вам за талант циничным злом. Проходи, краса девица, будем вместе веселиться.

Все довольны, все прекрасно. Живы все и это классно. А мораль у сказки есть: запасай на зиму шерсть. Нету шерсти — дом построй, но не стой как пень тупой. Вряд ли хватит муравьев, чтоб пригреть всех холуев.