Зайди ко мне, не то, чтоб жизнь, но её кусочек.

Как церковь в слезах и блеске от этих зодчих

мы будем буравить небо макушками драм,

и верить последней пядью нерва,

что заплатка на сердце не мишень для ран,

что выход есть, не говоря манерно,

есть и положен нам.

Зайди ко мне, не то, чтоб вечность, но лучший часик,

чтобы снова слов не найдя я нем, но счастлив

уже не мог, поди, думать, увы, ни о чём,

и по чужим пейзажам бродить

с условностями и дурачьём;

там, где Господь один

я за тебя прощён.

Или я сам приду не то, чтоб к судьбе на бис,

но куда я всегда заходил без виз,

где руки при входе могли держать

рукопожатие, и в обиходе

это значило, что свежа

легенда о героях и их пехоте,

и любви, что родилась и гибла от ноты к ноте.

Как считается, мы живём, покуда веко щёлкает новый кадр,

покуда едут к нам, а не «так за МКАД»,

покуда цветут, а не дёрном идут под цвет,

и, хотя с пестротой не худо,

но нас в этих красках, похоже, нет,

или, во всяком случае, на них влияем скудно,

неуверенно, не вполне.

Вьюга делает ноль ещё меньше, поверь,

и на щеках выбивает дробью льдинок узор потерь.

Кто ты теперь? Кто мы? Кем были все дни и на этот раз?

Что хочешь петь, и что б пели тебе?

Во взлётную в полосу вкатан новый пласт,

и, как ни рвись, но слово, закоченевшее на губе,

говорит, что в нём не забыли нас.

Сверху мелочь; позёмка, на местном наречии — крупа,

всходит немощь, что с нами, как есть, крута.

Настырно твердили: ставьте все на себя, и мы все на зеро.

Вместо любви — тахта,

и без тебя то в груди не пожар, а серым серо,

как из окон тех поездов, бьющих своё та-та,

где я смотрюсь не больше, чем пренебрегаемая суета.

< 1 — 19 декабря 2009 г. >