* * *

Я по Москве порой тоскую…

А отчего? Что бы я молод

И погружался в жизнь такую,

Где страсть и постоянный голод?

Мы черный хлеб на сковородке

Зажаривали до предела…

И сухарями после водки

По крошкам радовали тело…

Мы все любили — осень, зиму,

А лето — просто обожали…

Мы жили в сторожах незримо,

Хоть часто мир преображали…

Я по Москве порой тоскую,

Хоть понимаю — толку мало…

И прошлое — не нарисую,

Как дым, что тенью от мангала…

И лиц друзей уже не вспомню —

А только так, по силуэтам…

Я же не в прошлое паломник,

Что ищет строчки по газетам….

Я — прожил век московский. Хватит —

Еще осталось на три века:

Богатств, что грязью на асфальте,

И счастья, что давно как эхо…

Я по Москве порой тоскую…

И знаешь? В этом мало грусти…

Остались в ней все поцелуи,

И дети — их нашли в капусте…

И — столь печальные бульвары,

Ножом изрезаны скамейки…

Судьбы холодные удары,

И губы, что порою клейки…

И сны, что все — о заграницах,

В которых славно и привольно…

А вот теперь Москва мне сниться…

Что глупо, радостно и больно…

* * *

Запах жаркого из кухни к полудню,

Значит, обед будет сытным и вкусным…

А не таким, как в печальные будни —

Щами из очень несвежей капусты…

Да. Воскресенье. Живет коммуналка

Всплеском добра в ожиданье обеда:

В окна стучат то ли голубь, то ль галка…

Письма неся от соседа к соседу…

— Что на обед?

— Что жена приготовит…

Верный ответ — непечатное слово…

Кухня кипит, и причастие ловит

В запахах пота, жары и жаркого…

10 квартир — значит, десять хозяек…

Ну, их поменьше — не все же женаты…

Рыба и курица ждут попрошаек,

В виде мужей, аппетитом объятых…

Кухня — в восторге всех запахов — пышет,

Дымом и чадом с пяти сковородок,

Красные лица хозяек не дышат,

В форточку гарь — как Шампань после пробок…

Ты лишь представь — оголенные плечи,

Ситцевы фартуки, груди — крамольны,

Рыбьи глаза в чешуе, как в картечи,

Кур потроха — будто бархат, что в Смольном…

Кто-то готовит котлеты из мяса,

Кто-то — из слив и малины повидло…

Ах, воскресенье… Спасенье без Спаса…

Как ты мне дорого… Как ты обрыдло…

Но — это лучше ста тысяч салютов,

Многих симфоний, что я переслушал…

Это — величие запахов-спрутов,

Что оплетают голодные души…

Это восторг, закипевший от топки,

Это безумие — ставшее кредо…

Мирно мужья принимают по стопке…

Как и положено перед обедом…

Ты не найдешь ни в одном ресторане

Запахов стольких, как в той коммуналке…

Хоть и разложишь салат на банане,

Сам и поймешь — все старания жалки…

Знаю… Сто запахов — хуже зловонья…

И — много хуже домов — коммуналка…

Только вот, знаешь? В обычном сегодня,

Мне всех утраченных запахов — жалко…

* * *

Давно ушли семидесятые…

Гривастые и бородатые…

Шли диссиденты прямо в шизики,

И лириков гоняли физики…

И Окуджава пел за окнами,

В которых тлели абажуры,

И модно было быть пророками,

Во имя новой конъюнктуры…

Наивные семидесятые,

Невиннее, как плачь младенца…

А жизнь — зловещими раскатами

Тревожно сотрясала сердце…

Хоть все, казалось, перемелется —

Но чуда не случилось, все же…

Нас всех перемолола мельница,

На блеклые, для браги, дрожжи…

И — самогонное отечество

Накрыло потным перегаром…

И вылилось все молодечество

В одни шатанья по бульварам…

И — окончательной доводкою,

Мазком, застывшим на картине.

Пророки все запахли водкою,

Как мухи — кровью — в паутине…

А мы еще глаза таращили,

На чью-то уповая милость,

И не хотели стать пропащими,

Забыв, что все уже случилось…

Мы — мухи, на Москве распятые,

Висим — не пожинаем лавры…

Ушли навек семидесятые,

Как мамонты и бронтозавры…

Да… Это время не забуду я,

Но — не хотел бы в нем остаться…

Согласен я с великим Буддою —

По смерти — нам перерождаться…

А эта жизнь — прошла заплатами,

Ну, или листьями капустными…

Я зацепил семидесятые,

А после них — восьмидесятые,

И двадцать первый век почувствовал…

И что же в двадцать первом? Ратую

За то, что стало все прекрасно?

Нет… Те же здесь семидесятые,

В серебряной сусальной краске…

И значит, время не меняется,

И не разнится — как нам хочется…

В семидесятых начинается

Двухтысячное одиночество…