Дивное, дивное украинское село. Раскинулось на холмах, прорезанное блестящей речкой. На одном берегу — ивы и дубы. Держали траву под тенью. Здесь рыбаки чувствовали себя привольно. Теперь с удочкой не посидишь — река, как и поля, колхозу принадлежит. Поймаешь рыбки — поймают и тебя, осудят, в лагеря отправят. Легче думать, что рыба в Ушице не водится. В болотистой пойме реки, сплошь покрытой камышами и осокой, даже раков ловить запрещалось. Другой берег холмом горбатился. Там в прежние времена под присмотром босоногих детей паслись стайками гуси и утки. Этой весной домашней птицы по дворам не осталось — что не конфисковали, то за зиму съели. Холм зарастал чертополохом, колючками перекати-поле и бурьяном. В небольшом отдалении от берега по обе стороны реки стояли белёные хаты-мазанки. С наступлением мая никто их не подновлял, и сквозь сероватый слой извёстки просвечивалась бурая глина.

— Что у тебя на лице? — с ужасом спросил Боб, увидев маму в маске из голубой глинки. Я тебя боюсь! Страшилище! АРМАТУРА, — опробовал Боб не знакомое, но выразительное слово.

— Сам ты АРМАТУРА! — засмеялась мама.

— Тогда ты хоббит!

— Сам ты хоббит!

— Нет уж, объясни, зачем тебе маска?

— Она меня сделает прекрасной!

— Все будут смотреть, и движение на улице остановится, и мы никуда не проедем!

— Хорошо, сейчас смою, и буду как всегда, — сказала бедная мама.

— У нас сегодня какое настроение, хорошее или плохое?

— У нас сегодня очень хорошее настроение!

— Куда направимся мы… мы-мы… мы-мы-мы…

— Еще не придумала! Сначала поедим блинчиков с черникой, в сметане, потом сосиски и гренки с сыром и зеленью, чай, какао, ванильный творожок, потом решим!

— Кашу забыла!

— Это по желанию!

— Значит, объедимся!

— Ага!

— А папу укормим?

— А он на работе…

— Значит, вдвоем объедимся!

— Ага…

Хорошо, когда предпраздничный день выпадает на пятницу и выдаётся таким ярким и солнечным. Пряный аромат грядущего праздника витает в воздухе, звучит в песнях птиц, журчит в солёных ручьях на асфальте. А во второй половине дня начинает ярко сверкать в глазах прохожих: мужчин — озабоченных поисками мало-мальски оригинальных подарков среди множества клонированных наборов дешёвой косметики, посуды и белья; женщин — предвкушающих ежегодную волну мужского внимания. Глаза у всех светятся радостью. Многие, естественно, уже пьяны.

Вот, к примеру…

— Ишь, какая Цаца, почему это все должны с тобой цацкаться?

— Потому что я — Цаца!

— Почему это ты — Цаца?

Борька валялся в кроватке уже второй час, без результата. Сна ни в одном глазу. Котлета не съедена. Пластилин размазан по полу. Игрушки раскиданы по всему дому, компот разлит — и это еще не полный перечень преступлений…

— Погладь меня, ну, пожалуйста, — попросил он маму, — только не щекочи, щекотки не люблю!

Но мама не удержалась, и пощекотала малыша. И в этот момент Боря сочинил свой первый в жизни стих:

У-ху-ху, и-хи-хи,

Я боюсь щекотки-и-и-и-и!

И-хи-хи, у-ху-ха, мне щекотка

Не нужна-а-а-а-а!

Цветы я купила заранее… Ничего, что они подвяли после бессонной ночи — они стали не просто дурацкими и радостными цветами, а цветами, прожившими жизнь. Как и я…

Подвядшие цветы имеют свой, тихий и тревожный аромат: в нем больше слез, чем весеннего ветра… За ночь они успели прожить целые жизни — и теперь полны воспоминаний, а не надежд на будущее… Я утыкаюсь лицом в букет — и тоже предаюсь воспоминаниям… В них сладость и боль: как известно, одно не бывает без другого…

Когда, выходя из квартиры, я смотрю на себя в зеркало, я вижу незнакомую пожилую женщину. Но кто на нее смотрит моими глазами? То есть, кто эти искорки в ее уставших глазах, которые и видят ее в зеркале? Я… Я — та, что живет в ней с самого рождения… И именно та, которая рассказывает эту историю…

Хмырь, Гадюка, Барабан, Пустырнык и Флейта высовывались из маминой сумки, чтобы посмотреть в окно машины. В маминой сумке они оказались по приглашению Боба. Они направлялись на день варенья Сары.

— Харлей Дэвидсон, — воскликнула мама в восхищении. Мимо пронеслось что-то утробно рыкающее…

— Хайей, хайей, крутой мотоцикл!!! — вторил ей Боб…

Боб и Илюша изучали, сколько поместится заколочек на Сариной, модно подстриженной голове. Получилось двадцать. И еще влезло бы столько же, только заколки все кончились.

Сара стояла не шелохнувшись.

— Сара, ты красавица, — восхищенно сообщили ей мальчики, отойдя подальше, чтобы полюбоваться именинницей.

Конец марта. Давно ушли морозы, слабенькие, несмелые. Стесняясь заглянули в положенные им месяцы, и ретировались виновато. Солнце спутало все карты: зима ужалась, истеплилась. Теперь лето ходит королем, подгоняя пажей — весну и осень. Они готовят дорогу своему господину, а я готовлю себя и сад к цветенью. Вынесены в заранее вырытую яму пожухлые за осень и зиму листья, стебли, коренья — пусть теперь гниют на удобрение. Земля очищена — радуется! Все опасения и грусти, скопившиеся за зиму, скатились туда же, в яму… Надену цветастое платье, кофточку — поверх — вязаную, косыночку на шею, ножки — в босоножки! — тепло встречаю. Уйди, черная меланхолия! Да здравствует солнечная медитация!

Осень 1941 года… Уже несколько месяцев идет Отечественная война. Немецкая армия фокусирует свои бинокли по храмам Москвы. Огромная страна, смятая мощью первого удара вермахта, начинает оправляться от шока.

Но это происходит далеко на западе, а здесь, на Урале, где вековые нетронутые леса, малолюдье, и уже нажали морозы - иные разворачиваются события.

…Поздним вечером в один из домов на окраине обычной уральской деревни стучался человек в шинели. Дверь изнутри была заперта на крючок. Он подпрыгивал, и скрипел под ударами тяжелого сапога.

По двору сипела октябрьская поземка. Она белыми, живыми змейками извивалась по грубым ступенькам крыльца, выбеливала комки грязи на улице, отчего темнота казалась еще беспросветное.

Тайга, плотным кольцом окружившая деревню, шумела грозно и неумолчно, как шум океанского прибоя. Иногда в ней с глухим выдохом падали, выворачивая вместе с корнями глыбы сизой подзолистой земли, старые перезревшие ели, образуя непроходимый бурелом.

Человек в шинели был молод, среднего роста, худ, чуть кривоног, с новенькими погонами младшего лейтенанта.

— У меня в голове пустота, — объявил Боб.

— Что, полная?

— Полная! А у тебя в голове пустота?

— Да, бывает!

Боб подумал еще минутку.

— Мне нечего тебе сказать!

— А ты пытаешься? — спросила Серафима.

— Ага, ничего не получается! Я как воздушный шарик!

— Ты дирижабль! — сказала Серафима.

— А что такое дирижабль? — спросил Боб.

— Это большая воздухоплавательная машина, нет, скорее лодка!

— Для полетов?

— Да, для полетов.

— Тогда полетели!

— Полетели?

— Полетели-и-и-и!!!

Вдруг Серафима почувствовала, что теряет притяжение, как будто кто-то перерезал снизу невидимую ниточку. И они оба зависли над диваном.

— Как ощущение? — спросил Боб.

Северный Урал. Лето. Всего несколько месяцев страна живет без Сталина. Ничего не случилось вопреки страхам многих. Не обрушилось небо, и не погасло солнце. Оно все также выплывало по утрам на востоке тайги, и, отстояв свою длинную северную вахту, закатывалось за противоположную лесную кромку. И река текла в том же направлении, играя холодными бликами, и дикий зверь пил по утрам парную, настоявшуюся на звездах воду.

В один из таких летних дней по единственной улице лесного поселка, запыленной и безлюдной, лениво ходил местный киномеханик Жора Арцимович, и прибивал к заборам афиши. Они — афиши эти — серые, мятые, из упаковочного картона. Но отменно-красивым почерком выведена на них следующая надпись: «Великое молчание! Фильм о похоронах И. В. Сталина. Явка строго обязательна. Комендантский контроль».