Он лежит в больнице и умирает. Вся больница готовится к этому. Уборщицы сбились с ног, по четыре раза на день моют окна и пол, чтобы в последний час жизни вокруг была идеальная чистота. Апельсины в вазе, будто поняв, что их миссия останется невостребованной, попытались хоть что-нибудь сделать для больного и зацвели веселой молодой плесенью. Слесарь сразу же, как только узнал, пришел и подтянул пружины на койке и смазал ее, чтобы не скрипела. А она и так не скрипела, больной уже давно не мог двигаться. Все лекарства убраны, докторов в палату не пускают, чтобы не напоминать о том, что они должны были помочь.

Белый солнечный свет озаряет комнату со стоящей посреди койкой, на которой лежит. Кто это лежит? Уже не тот, кого когда-то привезли, осмотрели и положили, и еще не тот, кого осмотрят, положат и увезут. Это переходный период лежит. Лежит, смотрит в потолок и ждет. Ждет, когда из правого угла солнечный квадрат переползет в левый, а потом потухнет и исчезнет совсем.

Господь Бог сверлит коловоротом в потолке Дырку На Небеса.

Мел крошится и оседает на белом лице больного снегом Смерти. Снежинки из мела не тают и складываются в сугробы. Каждая вновь пришедшая уборщица сметает их с лица, но они все растут и растут, и скоро совсем засыплет лицо больного.

Какого цвета Смерть? Белого. Потому что Смерть чистая. Ей ничего не нужно от больного, она просто исполняет свои же приказания, когда отводит больного из одной комнаты в другую и навсегда закрывает за ним дверь. Ей даже не омрачают ее слуги, которые бессовестно пользуются белым образом своего покровителя. Кто они?

Это патологоанатом, взрезающий живот, нисколько не смущенный ни трагизмом происходящего, ни вынужденной наготой пациента. Это медбратья, будто продавцы в магазине, заворачивающие покупку, которые протягивают руки и говорят: «Нате». Это улыбчивый шофер похоронного автобусика, у которого всегда найдется пара веселых анекдотов по случаю. Это землекопы, капающие потом на белый лоб, утрамбовывающие окурки на дне пасти Земли, чтобы потом опустить туда новую добычу.

Я кричу: «Спасибо вам, трупные черви. Вы единственные, кто пытается скрыть весь позор произошедшего. Ешьте, ешьте доказательства того, что мы — каннибалы, пожирающие свое племя. Ешьте это. Вы пропускаете весь этот гной через свои прекрасные черные блестящие тела. Ройте свои норки в наших телах, не останавливайтесь, не то Всё опомнится, осмыслит и уничтожит само себя!»