Сказ про то, как непутевый перец Серхио стал творцом

Серхио был ленив, и часто тормозил. А еще чаще любил гадить все и вся, считая себя загадочным. Бывало только и слышишь отовсюду:

«Шо ж ты тварь, натворил! Ой, натварил, тварь!»

И так часто говорили ему это, что однажды до него дошло, что он — тварец. Так вот он и стал творцом.

Уж как бранили его, — он стал избранником.

Как посылали! — стал мессией.

А позже он и в Нирвану вошел. Она по соседству жила-то.

Заметки одного, или Как я провел свои каникулы

Вот хотя бы случай был. Мне было лет пятнадцать, а ей — шестнадцать. Как звали ее — не припомню, а дело было летом, в одном курортном городишке, название которого тоже позабыл. Так случилось, что остались мы одни в какой-то слишком затемненной комнате в огромном и совершенно пустом доме. Честно говоря, в то время меня хватало лишь на тайный просмотр журналов эротического наклона, да и вообще я был по жизни застенчив, а она — так и подавно. Ну, в общем, на какой-то несчастный поцелуй меня хватило, даже там руками что-то пытался делать, но когда она как-то неестественно глубоко задышала, я вдруг испугался, вскочил и принялся делать вид, что ничего не произошло.

А тем же летом одна гораздо более раскрепощенная девочка недвусмысленно намекнула за игрой в карты, что ее «предки ночью сваливают» и что она ждет меня прямо с утра. Нельзя сказать, что она мне не нравилась, но весь вечер я занимался поиском какой-нибудь «железной отмазки», и в конце концов нашел.

Когда мне стукнуло 17, мама отправила меня на каникулы к бабушке. У нее был большой дом, была она старенькая и совершенно не вмешивалась в мои дела, так что жил я припеваючи. Бабушка сдавала несколько комнат в доме, и в одной из них, как раз по соседству с моим любимым балконом, жили две сестрички — довольно озабоченные дамочки. Им было лет по тридцать, и являлись они полнейшей противоположностью друг друга. Мы сразу нашли общий язык, много болтали ни о чем; потом стали вместе ходить на пляж. Я учил их плавать, а они натирали мне спину кремом для загара. Вскоре мы очень сблизились, и уже позволяли себе шуточки с легкой пошлятинкой. Одна из сестренок, та, что постарше и пониже ростом, часто ложилась рядом со мною на диван, и мы в полуобнимку смотрели телевизор. Все чаще звучали предложения перейти жить в пустующую, смежную со снимаемою ими комнату, — из-за участившихся в последнее время ночных дождей, — но я либо переводил разговор на другую тему, либо превращал его в шутку.

Но однажды ночью зарядил такой ливень, что повредил шифер над моим балконом, а молнии оборвали провода и антенну. И тогда я отчетливо услышал, как провернулся ключ в замке двери их комнаты. С минуту я лежал, колеблясь. Затем, завернувшись в старый теплый плед, а сверху накрывшись клеенчатым мешком, уснул до обеда.

На следующий год я вновь застал их у бабушки в доме. Казалось, они поменялись ролями. Да вот только я ничуть не изменился…

Нам довелось возвращаться домой в одном купе. Одна из сестриц сказала проводнику, что я — ее муж, и он, нисколько не удивившись, никого к нам больше не подсаживал. Все это время я пребывал в совершенно забавном состоянии, наблюдая в окно какой-то военно-морской праздник с фейерверком.

На прощание каждая из сестреней поцеловала меня в щеку, я глупо улыбнулся, и укатил дальше.

На первом курсе я случайно встретил на улице одну девушку из параллельного класса, общение с которой на протяжении десяти школьных лет было на уровне «привет — привет». Мы в скором времени нашли общие темы и стали близкими друзьями. Она стала часто заходить ко мне на чай, мы слушали музыку и читали друг другу стихи.

Так продолжалось около года. Я уж начал подумывать о серьезной жизни, коротко подстригся, да и вообще пересмотрел свои ценности, как вдруг однажды она пришла и сообщила, что на днях вышла замуж. И первым моим чувством было облегчение…

Но я не прекратил общения с ней, и даже напротив. Как-то вечером (а я тогда был весь в сборах — отчаливал завтрашним утром на Кавказ с друзьями) она по обыкновению зашла в гости. Извинившись за творческий беспорядок, я усадил ее пить чай с вареньем. Мы разболтались о супружеских изменах, и она сообщила как бы невзначай, что у нее муж в — командировке, родители — на даче, а сидит она одна без дела и без света, потому как «что-то случилось с ее пробками». Выдержав долгую паузу, она попросила по возможности помочь ей. Через минуту я, полон грез, и слегка нервничая, стоял одетым на пороге… И тут на сцену вышла моя мама и непринужденно напомнила мне, что у меня сегодня еще полным-полно дел, и чтобы я «не задерживался более десяти минут».

Проведя подругу до подъезда и помахав на прощание ручкой, я вернулся домой к маме и разбросанным шмоткам.

Школа, в которой я учился, была бездарно злой. И я использовал любую возможность прогулять занятия.

Но однажды все переменилось. Однажды все наполнилось смыслом. В это мрачное здание пришла Любовь! И я увидел Ее, и пошел за Нею… С той минуты все мои действия были направлены на созидание. Я боготворил Ее нежную улыбку, Ее беззвучную поступь, Ее тихий голос.

Но что-то постоянно разделяло нас, мешало сблизиться, хотя я видел, что и Ее чувства ко мне взаимны. Сколько раз мы встречались взглядами, сколько раз пытались заговорить друг с другом, — все было тщетно. И я, малодушно струсив, бежал от Любви…

Я поступил в институт, и за год учебы мне почти удалось все позабыть.

Но Она поступила на тот же факультет! Чувства переполнили меня до удушья. Все, что я сотворил прекрасного в те дни, было только благодаря Ей. Но злой рок продолжал добросовестно выполнять свою работу, по-прежнему разделяя пеленой неведомой темной силы… Так день за днем истекли два очень странных года.

Но наступил тот день, когда силы подвели нас к черте выбора. Они свели нас в тот момент, когда Она забирала свои документы из института.

И вот, когда мне впервые за столько лет представилась возможность заговорить с Ней, когда мы столкнулись лицом к лицу в пустом коридоре огромного здания, я отвел взгляд и прошел мимо, понимая, что это конец.

И это конец.

Спектакль, где все герои положительны

Мой Театр не нуждается в декорациях, в гримерной и костюмерной. В нем нет разделения на актеров и зрителей. Здесь все происходит само по себе, при видимом отсутствии режиссера и сценариста. Каждый принимает участие в постановке, независимо от того, хочет ли. Здесь можно играть кого угодно, без боязни повториться. Главное — достичь полной гармонии со своим образом. Иначе рискуешь быть поглощенным хаосом и отправленным в партер.

У Бога сегодня был сложный день. Такой же, как и все остальные. Он склонился над письменным столом и усталыми глазами просматривал плотно усеянные цифрами бумаги.

…В тайге эпидемия холеры…наводнение в Мексике…война на Ближнем Востоке…пожар в Куала-Лумпур…

Бог устало снял очки и, вздохнув, прижал пальцы к уголкам опущенных век.

— Здоровье ни к черту… В отпуск, в отпуск.

Другому Моему Театру вообще ничего не нужно. Достаточно научиться спать. А дальше ты волен выбирать для себя что пожелаешь: хочешь — будь актером, осветителем, музыкантом в оркестровой яме, а хочешь — самим режиссером, отведя себе маленькую, но очень важную в спектакле роль. Хочешь, выдели себе огромную, восхищающуюся каждым твоим движением аудиторию, а хочешь — погрузись в дебри внутреннего мира: все целиком зависит от воображения. Но, есть один неприятный нюанс: тебя ни на миг не оставят мысли, что ты неверно догадываешься о том, что на самом деле происходит за кулисами.

— Иисус Всевышниевич, вас к телефону Центр, — внезапно, заставив вздрогнуть всем телом, донесся голос секретарши, сегодня особенно резкий.

Бог бесшумно поднял трубку Фиолетового телефона.

— Здравствуй, дорогой! — как-то не по-здешнему радостно и, как показалось, на фоне свежего прибоя, прозвучал голос заместителя Главного. — Ну, выкладывай, как живется, что творишь.

— Спасибо, потихонечку. А похвастаться особо и нечем, — стараясь придать голосу больше естественности, произнес Бог.

— Голос у тебя усталый какой-то… И жалобы на тебя, знаешь ли, участились, — ножом в сердце прозвенело на том конце провода, — перебои с природными явлениями, радиация, войны бесконечные, болезни. Женщины, понимаешь, считают, что обделил ты их по всем параметрам. Ну куда ж это годится, а?

Оправдываться не хотелось — с недавних пор все действительно пошло из рук вон плохо. Но обида вперемежку с усталостью выплюнули в трубку:

— Неделю, которую мне выделили на строительство, вы что, считаете достаточным, для того, чтобы…

— Неделю, за которую ты наделал кучу ошибок, мы считаем вполне достаточным для такой работы временем… А вот то, что ты еще смеешь огрызаться, мы считаем настолько неприемлемым, что это не оставляет нам иного выбора, — выцедилось там. — Все, переходи к плану «E».

Моему Третьему Театру нужно прошлое. Нужны ошибки и лишения. Нужна неудовлетворенность настоящим и невера в будущее. Нужны трудолюбивые актеры и самопожертвование. Сценарий всегда твой — ты переигрываешь сцены из своего прошлого, пропускаешь через фильтр настоящего и выстраиваешь свое, кажущееся тебе на тот момент светлым, будущее. Но, к сожалению, существует большущая вероятность, что уже через несколько мгновений тебе захочется переиначить весь свой труд, найдя новую альтернативу, и рано или поздно ты прибегнешь к искусственным стимуляторам, ко второй, третьей, четвертой производным реальности.

Трубка запищала в такт биению сердца. Бог снова закрыл глаза. Вспомнились все те странные волнения, которые двигали им уже так бесконечно давно. Он нажал кнопку внутренней связи.

— Наташа, меня ни для кого нет. Уехал, умер, заболел — придумай что угодно. Все.

Он надел плащ, и через черный ход спустился на стоянку за своим стареньким «Джипом».

На побережье волны накрывали друг друга шоколадной пеной.

— Он никогда не пойдет на это, — сказал Главный, не глядя на зама. — Его пора менять. Позаботься.

Откуда-то издали донесся приглушенный плач умирающего солнца.

Главный с недовольным видом вытащил из воды удочку и сменил наживку — сегодня был Совершенно Неудачный День…