Улепетывая от лисицы,
Заяц несется по лесу…
О, предсказуемость дум!

Тосё

Имена, фамилии, мысли и поступки героев, а также описательные моменты этой истории, суть выдумка чистой воды грязь. В связи с этим автор умывает руки и заявляет следующее: любые совпадения, могущие быть или не быть, здесь как раз и являются таковыми, но не более менее того. Посему все близстоящие выводы и далеко идущие планы следует основывать на понимании изначальной природы нереальности происходящего, что, в общих частностях, и объединяет сию историю с пресловутой загадкой жизни.

* * *

Страшина Кулаков пошел отлить в подворотню. Его напарник по дежурству, младший сержант Дубина, поправил «Калашникова» на груди и закурил. Была седая декабрьская ночь. Дубина глубоко затянулся и медленно двинулся вдоль по переулку. Вдруг у мусорного контейнера, стоявшего чуть впереди с противоположной стороны улицы, он заметил огромный бумажник, какие носят хорошо забытые старые русские. Глаз у него был наметан, да и место не освещалось уличным фонарем. Нет, ошибки быть не могло. Он подошел поближе и наклонился — это действительно был бумажник. Он лежал раскрытой книгой. Судя по толщине тома, произведение было объемным. Оставалось лишь убедиться в качестве содержания. Оглядевшись по сторонам, Дубина протянул к нему руку. В этот момент крышка контейнера с грохотом распахнулась, и некто стремительно вырвавшийся из мусорки, обрушил на голову младшего сержанта что-то тяжелое…

Страшина Кулаков, уже стряхивавший последние капли, услышал грохот, быстро засунул достоинство в штаны и, на ходу доставая из-за спины автомат, бросился было бежать к напарнику, который не был ему виден из подворотни, но упал, поскользнувшись на желтом льду (многие заходили сюда за тем же, зачем и он), при этом непроизвольно нажал на курок — автомат рявкнул одиночным выстрелом. Пуля ударилась в свод арки. Посыпалась штукатурка, как на зло, прямо в глаза страшине. Кулаков громко выплюнул несколько грязных слов.

Когда он, отчаянно промаргиваясь, подбежал все же к Дубине, тот был еще без сознания. Ни в мусорном контейнере, ни вокруг никого, естественно, не было. Кулаков стал сообщать по рации то, что обычно сообщают друг другу менты в подобных ситуациях. Рация шипела и отвечала человеческим голосом. Продолжая переговоры, он стал приводить в чувство напарника и только здесь заметил, что у того открыта кобура, а пистолета в ней нет. Не было его и в руке младшого, и рядом он нигде не валялся.

Бумажник, надо заметить, тоже исчез. Во всяком случае, Кулаков утверждал потом, что он никакого бумажника не видел…

«Видел ведь, видел, что я грустила весь день, весь день. Но только шутил, собираясь в библиотеку. Шутил не переставая, как будто бы я хохотала, хотя я ни разу, ни разу даже не улыбнулась…» Был теплый осенний вечер. Наташа не спеша плыла по тротуару. Ей было все фиолетово. «Никто меня не любит, — думала она весело, — никто!..»

Уже с полминуты следом за ней медленно-медленно ползла черная «девятка».

Наташа была не сказать чтобы красива, но внимание несомненно привлекала: черносливо-глазая, с большим, как дупло, ртом, со сбившимися назад черными кудрями; худые сучковатые плечи, тонкие ветви рук и стройные до умопомрачения побеги ног делали ее больше похожей на саженец ветреного тополя, чем на молодую сливу, особенно когда она была в джинсах, не как сегодня.

Именно такие нравились Рахмету.

— А тэбэ, Родя, такие нравятся, да? — с ярко выраженным восточным акцентом спросил он сидящего рядом и указал волосатым пальцем на шагающую чуть впереди автомобиля Наташу.

— Нет, — ответил Расколов и, затушив об руку бычок, открыл дверцу и вышел на ходу из машины.

Эти двое были типичными бандитами: Расколов — худой до синевы, высокий, с ввалившимися глазами — злой и жестокий молодчик; Рахмет — плотный и хитрый, как пельмень, с лисьим взглядом, якобы расслабленный, на самом деле сжатый, как пружина —не менее злой, чем Расколов, но более жестокий, довольный собой абрек.

— Ну что, покатаемся? — спросил Наташу Расколов, подходя сзади.

Наташа думала в это время о том, что Е.Б. хотя бы сегодня, в выходной день, мог бы бросить свои книги и пойти с ней куда-нибудь. «Будь проклята эта литература», — шептала она от обиды себе под нос.

— Алло, чучело! — Расколов повысил голос.

— Что? — переспросила Наташа, оглядываясь. — Это вы мне?

— А кому ж еще? Пушкину, что ли? Тебе, конечно. — Расколов нехорошо улыбнулся.

— Кончай базар, да?! — крикнул Рахмет. Он, не останавливая машины, перегнулся через сидение и открыл заднюю дверцу.

— Иди ты в жопу! — веско ответил Расколов, но от слов все же перешел к делу: схватил Наташу сперва за локоть, а потом, дернув к себе, смял ее в объятиях и, подняв как пушинку, потащил в тачку.

— Поставь на место, козел! Мама! А-ааааа!!! — сорвавшись на визг, вдруг заверещала Наташа. Она цеплялась за дверцу, отбивалась руками и ногами, царапалась и кусалась. Но где там — безжалостный Расколов грубо заламывал руки, а Рахмет, высунув из машины свою волосатую лапу и схватив Наташу за волосы, стал с силой втаскивать ее в салон. В конце концов им удалось затолкать ее внутрь. Захлопнув за собой дверь, Расколов очень сильно и очень больно уда-рил Наташу, продолжавшую ор, кулаком в перекошенное от ужаса лицо. Она сразу затихла.

— У-у! — с ненавистью произнес он, вытирая кровь. Наташа, пытаясь вырваться, выцарапала ему глаза.

— Э-э, люблю такой энергичный дэвушка, слюшай, да?- сказал Рахмет, и тачка полетела по городу.

— Што она там, а? — спросил он, не глядя на дорогу. — Эй, зайчик, — продолжил, не получив ответа. — Не бойса, ми тебе такой удовольствие доставим — «вах!» только и скажешь, да? Родя, што она там, а?

— Эй, ты чего там? Жива, что ли? — Расколов зыркнул пустыми глазницами на сжавшуюся в комок Наташу.

— Дь-дяденьки, отпу-пустите меня, п-п-п-пожалуйста, — тихо попросила она, запинаясь, и также тихо заплакала, понимая, что «дяденьки» не затем ее затащили в тачку, чтобы отпускать.

— Э-э, што ты, милая? — качая головой, произнес Рахмет. — Как можна, а?

— Сиди тихо, — внушительно произнес Расколов. — Дура…

…- Э -э, ты ведь умница, да? — Рахмет погладил Наташину ногу. Наташа дернулась, но Расколов удержал ее. До этого он насильно усадил Наташу на стул. Они находились где-то за городом, на какой-то даче. Наташа, как ни старалась, не могла определить, в каком направлении они едут, так как уже стемнело, когда они выехали за пределы мегаполиса.

— Што, страшно тебе, да? — спросил Рахмет Наташу, взяв ее за подбородок.

— Д-да, — ответила она, не попадая зубом на зуб.

Рахмет расплылся в улыбке и стал больно похож на Роберта де Ниро в любой роли.

— Тогда крычи, да? — сказал он, похлопав Наташу по щеке. — Крычи, зайчик.

Окрестности огласились женским, отчаянным криком. Но никто, кроме лесныхжителей, его не услышал. А если и услышал, то не обратил внимания: экая невидаль — бабий визг.

В лесу один серый заяц, испуганный воплем, забыл про осторожность, ломанулся, со

страху не запутывая следов, к своей норе. Вблизи от дома его настигла лисица.

Разыгралась кровавая драма.

Кровь никак не останавливалась — все шла и шла. Да, бриться опасной бритвой — это не с электрической баловаться. Но Е.Б. любил острые ощущения. Был в этом смысле, что называется, романтиком: ходил в горы, выезжал к морю, нырял с высоты птичьего помета в пустоту парашютного спорта (пару раз), короче, искал, так сказать, встреч с красотой, имея о ней собственное, отличное от других мнений, суждение и представление.

Он был довольно большого росту, темные волосы коротко острижены, лицо выдавало в нем умницу, сильные руки двигались всегда медленно, как большие сытые звери; атлетически сложен, в общении прост, в общем, не то чтобы хорош собой, но и уродом не назовешь. Умел удачно пошутить, но чаще бывал серьезен. Посещал библиотеку…

Знатоки толка считали, что с ним все в порядке.

Однако то, с каким равнодушием, более того — с безразличием, даже с готовностью, принял он жуткое известие о Наташе, поразило и заставило задуматься самых видавших виды — ни вздоха, ни слезинки, даже не напился как следует, а все так же, как обычно, продолжал читать свои книги, делал зарядку по утрам, ходил в гости, рассуждал на свободные темы, шутил и серьезничал со всеми подряд, врагами и нет, которые сперва при встрече с ним делали траурный вид, но затем, видя, что он весел и серьезен, как ни в чем не бывало, терялись на время, не понимая, как же так, но позже тоже становились естественными, если вообще могли быть таковыми.

Он совершенно спокойно говорил при всех: «Ну да. Ну убили, и что теперь? Что, все бросить и тоже умереть? Хм. Извините. Я уж как-нибудь иначе. Я, знаете ли, из другого текста. Умерла так умерла, понимаете ли, селяви». — и т.п.

Кошмар! Жуть! Падение нравов!

Друзья стали бросать косые взгляды:

— Да он не парится совсем!

— Может, он просто тронулся на этой почве?

— Да ладно, что — вот так сразу?

— А что? По-всякому бывает.

— Да нет, он не такой.

— А какой?

— Да Бог его знает.

— Вот-вот…

Или старшее поколение:

— Они бездушны. Элементарные понятия у них отсутствуют!

— Никакой культуры!

— Ой, и не говорите, для них культура — ругательное слово.

— Он даже не переживает…

— Это же надо! Он, говорят, даже на танцы ходит, или как у них это называется?

— Дискотеки.

— Да-да. Так вот, он даже туда ходит — веселится, представьте себе, отплясывает.

— Бесчувственные они, бездуховные…

— Куда все катится?

Известно куда — в тартар. И кто бы сколько ни рассуждал о духе и нравах, это самое все равно будет катится и в конце концов, будьте уверены, докатится. Куда тогда денутся духовность и нравственность? Кто станет примерять на себя эти костюмы, от которых остались уже одни лишь дыры? Вряд ли там, в тартаре, кто-то захочет носить на себе дыры. Если вообще там будет кому это делать, что тоже еще под большим вопросом… А? Что? Разве не так? Что-что? Не слышу. Громче! Красота, вы говорите, спасет мир? Не сомневаюсь. Но что, позвольте спросить, общего с красотой у так называемых нравственности и духовности? Если вы мне укажете пальцем на нечто такое, то честное слово, с превеликим удовольствием своими собственными руками порву на свастики этакую красотищу в назидание грядущим поколениям высокоорганизованных убийц, насильников, воров и блядей, которые (имеются в виду бляди) мало того, что торгуют позорно собой ежедневно, так еще и с наслаждением наблюдают за действиями первых трех категорий, смакуя их «безнравственные», «бездуховные» деяния: «Ха-ха-ха! Браво-браво! Бис, бис!» Нет, нет. Все, все пойдете в расход. Никому, никому не избежать тартара. Хотя… Там посмотрим, в смысле, поживем-увидим.

Приблизительно так Е.Б. и думал.

Если вам кажется, что именно это называется «он не парится», «он не переживает», то что же тогда, по-вашему, запара или, если хотите, переживание? Что? Ну?

— Ну, Расколов, колись, — сказал следователь и навалил перед злодеем кучу доказательств его рокового участия в жизни одного бизнесмена, которого Расколов уделал в свое время топором в темя, потому что был должен ему несколько килограммов денег, а отдавать, естественно, не хотел.

Доказательства были неопровержимые, и Расколов начал колоться.

Тем более что без марафета он давно уже не мог себя чувствовать. А за чистосердечное признание его вполне могли бы порадовать чем-нибудь этаким.

Он рассказал все и даже чуть больше. Следователь был вынужден прервать поток излияний, так как Расколов знал много чего такого, о чем прокуратуре сейчас узнавать совсем было некстати. Кстати, признался он сгоряча и в совершении злодеяний над Наташей.

Рахмет был тоже арестован и на очной ставке также чистосердечно признался в содеянных безобразиях.

Суд назначили на середину января.

…- январь, по иронии судьбы, наступил в их жизнях, как в прямом, так и в переносном смысле слова. И если единственным мягким обстоятельством для Рахмета может послужить то, что он был как будто специально придуман изначально для того, чтобы подчеркнуть остроту причинения тупой боли (все эти лежания в прошлом на гвоздях и пр.), то для Расколова, вынашивавшего наполеоновские планы, но в результате потерявшего истинное зрение, кхе-кхе, — тут оратор прокашлялся и указал на пустые глазницы преступника, — подобным обстоятельством не может служить его чрезмерная привычка думать, которая в очередной раз дискредитировала себя в том плане, что думать и понимать — это все же, как оказывается, не одно и тоже; что, и это теперь стало ясно, дает основание предположить следующее: Расколов не понимал, что творит, а значит, я вынужден просить суд провести повторную экспертизу на предмет психической вменяемости моего подзащитного и учесть все вышесказанное при вынесении окончательного приговора. — Так закончил свою длинную заключительную речь адвокат Расколова и Рахмета.

Когда суд, посовещавшись, объявил приговор, зал загудел ульем.

— Три и семь? Да это для них все равно что помилование! — долетела до Е.Б. чья-то фраза.

— Да здесь все куплено! — воскликнул другой человек.

— Одному — семь? Другому — три? За убийства? За изнасилование? За грабёж? Да это не суд, а фарс какой-то! — возмущался кто-то еще.

— Безобразие! — пробасил женский голос.

Е.Б. встал и стремительно двинулся к скамье подсудимых, с которой уже поднялись, готовясь на выход, явно довольные результатом процесса Рахмет и Расколов. Они стояли лицом к стене и переговаривались.

— Ай, маладэц твой кореш, Родя, ай, маладэц, да? — говорил Рахмет Расколову. — Как он гаварит, а?! Я, слюшай, никогда не слишал, что бы человек такой умный был, да? Ай, маладэц!

— Да, Чад умеет концы связать, — согласился Расколов. — Умен, падла.

— Э-э, пачему падла, да? И, слюшай, все хочу тебя это спросить, да? Пачему Чад, а? Он што, из Африки жил, да? Почему тогда белий, а?

— Да нет, просто фамилия у него такая — Чадских.

— А-а, слюшай, так бы сразу сказал, да?

— Вынужден прервать вашу беседу, — сказал Е.Б., подойдя к решетке, за которой находились скамья и бандиты.

— Што? — Рахмет обернулся на голос и увидел дуло пистолета, направленное ему в лицо.

— Вай! — произнес он.

— Тройка, — сказал Е.Б. и нажал на спуск. Рахметовы мозги потекли по стене.

— Семерка. — Е.Б. направил пистолет в лицо также обернувшемуся пустоглазому Расколову и выстрелил еще раз.

«Нет, ни за что не поверю!» — с какой-то даже злобой закричал кто-то внутри расколовского существа. Его мозги тоже украсили стену.

— Туз! — прозвучало в звенящей от выстрелов тишине застывшего в изумлении зала. Е.Б. быстро приставил пистолет к своему подбородку и в третий раз нажал на курок.

Стемнело. Он стоял у окна и глядел на улицу. После того, что произошло, перестал ощущать себя живым, хотя и продолжал вести привычный образ жизни, но это был действительно лишь образ, не более того, но и не менее. Из него как будто что-то выпорхнуло, когда он узнал о ее ужасной судьбе; выпорхнуло — улетело и не вернулось…

Он любил ее. Хотя их отношения и не были идеальными, но то, что между ними было, как раз и называлось, по его мнению, любовью. Да-да, той любовью, которая только и может быть между мужчиной и женщиной — любовью двух волшебных чудовищ, невыносимо капризных, безобразно нежных, уморительно злых, удивительно мягких и до слез милых.

Они были умны задом, твердолобы сердцем, самоуверенны, как таящий снег, и нелепы до грешного. Говорили друг другу гадости с той же легкостью и страстью, что и комплименты: «Дура!» равнялась «прелести», «ты гад» то же, что «милый», «идиотка» сходила за «я тебя люблю», «не трогай меня!» означало «обними»…

Ему часто не нравилось, как она выглядит. При первом знакомстве он был очарован, но спустя какое-то время обнаружилось, что вся эта красота чистой воды обман. И все-таки в ней было что-то такое, что притягивало его. Может быть ее мальчиковость? Сколько раз в постели он давал волю фантазии — закрывал глаза и представлял себе, что входит сейчас в мальчика… Ее худое, почти без выпуклостей, тело возбуждало его до колик в яйцах. Они были единым целым порою по несколько часов кряду, которые казались мгновением мимолетным…

То, что тогда виделось досадной ошибкой, ненужной связью, несвободой, мучением, наконец, теперь оказывалось счастьем, но безвозвратно ушедшим, отчего сразу же превращалось в дорогой, конечно, сердцу, но совершенно бесполезный, и даже чем-то мешающий разуму и телу предмет, если так можно выразиться. К тому же мгновенная мимолетность, не позволяющая ухватить этот предмет, насладиться им вдоволь, несколько утомляла, притупляя интерес, что, в свою очередь, при каждом малейшем явлении любого символа сей любви — ее вещи, ее образа — вновь позволяло с тоской грезить о недостижимом непостижимом — о Наташе, о мертвой Наташе…

За окном шел снег. Стоял декабрь. Дни были короче ночи.

Каждый вечер он стоял у окна и, покуривая папиросы, предавался смертельной тоске. Никто не видел этих страданий. Никто не знал о том, что сердце его если и бьется, то в конвульсиях, если и гонит кровь по сосудам, то кровь эта отравлена трупным ядом умершей любви. С каждым днем ему все меньше и меньше хотелось видеть людей и их несчастье, которое, как оказалось, и есть то самое удивительное, ради чего миру является красота, спасающая этот мир для того, чтобы сожрать его с голодухи и, подкрепившись, снова явить себя во всем блеске чарующей силы, провозглашая всеобщее грядущее спасение, погоняя посохом собственной неповторимости безропотный каракуль, очарованный её искусством быть. Нет. Красота не спасет — красота пасет мир! Просто Ф.М. описался и решил не исправлять досадный промах, залюбовавшись, — уж больно хорошо вышло. Чертовски хорошо!

«Хорошо бы иметь пистолет, — подумал Е.Б., когда узнал об аресте ЕЁ мучителей. -Но где его взять? Купить? Нет денег. Как же быть? — Тут ему пришла в голову смелая, но явно безрассудная мысль: — Милиционеры!..» Они ежевечерне проходили по переулку, что был виден из его окна, приблизительно в одно и то же время — плюс-минус четверть часа…

План был разработан и утвержден немедленно.

Засев в мусорном контейнере на пути следования патруля с пудовой гирей и баллончиком нервно-паралитического газа, Е.Б. стал ждать. Время шло — милиционеры нет. Но вот они появились из-за угла и вдруг остановились.

«Ну, что они там зависли, черти!» — Е.Б. следил за ними через дырку в стенке ящика. Дырок он сделал две: одну маленькую — подсматривать, другую большую, чтобы выпихнуть, когда прийдет время, бумажник-приманку, набитый нарисованными деньгами.

Один из патрульных нырнул зачем-то в подворотню, а другой, закурив, двинулся не спеша дальше по переулку.

Здесь-то Е.Б. и выкинул бумажник, который беззвучно упал на заснеженный асфальт. Если бы он уже лежал на земле, то милиционер мог бы его и не заметить, но Е.Б. все просчитал верно: страж беспорядка среагировал именно на движение, но оно было столь ничтожным, что ему показалось, будто обратил внимание на уже лежащий предмет.

Е.Б. повезло в том смысле, что пришлось выводить из строя лишь одного сотрудника.

Когда тот протянул за бумажником руку, Е.Б., резко, с грохотом открыв крышу контейнера, опустил на милиционерову голову припасенную гирю — убить не убил (шапка смягчила удар), но сознания, конечно, лишил. Брызнув в лицо служивому газа для верности, вытащил из его кобуры пистолет. Тут в подворотне грянул выстрел, а вслед за ним оттуда же донеслось многоэтажное матерное ругательство.

Е.Б. поспешил ретироваться с места событий от греха подальше.

«Никогда не думал, — думал он, уходя дворами, — что когда-нибудь прийдется грабить ментов в переулке. Ха-ха. Да-а, вот тебе, бабка, и Юрьев день — перебежал от господина к хозяину…»

Но к хозяину он не попал, хотя кто знает, куда попадают и где потом скачут нереальные зайцы-самоубийцы, впрочем, как и убийцы и не убийцы.