Вечно все рассуждают о счастье. Всё равно, что обсуждать, какая она — морская волна, по-моему. Какая «какая»? Разная…

Помнится, был такой случай. Договорились мы с Ракитиным пожить ночной жизнью. В один клуб зашли, в другой. Потом, чтобы не мучиться, купили просто на Тверской двух девиц.

— Каких вам? — всё спрашивала сутенёрша.

— Повеселее… — отвечал Ракитин.

Ну купили и купили, одна молоденькая совсем, вторая с кольцом обручальным и тёплым малоросским акцентом. В квартире девицы сразу лезут в холодильник.

— Пожрать ничего нету?

— Есть картошка, колбаса… — говорю.

— Я буду чистить! — кричит младшенькая.

— А я пока посуду помою, — говорит окольцованная.

Дожили, думаю… Проститутки посуду моют.

— Давайте, что ли, водки выпьем, — говорю.

На плите шкворчит сковородка, распространяя томленье. Я сижу на полу. Сюда же на пол полетели брызги первых рюмок.

— Не порежься, — говорит Ракитин.

— Я так люблю покушать! — говорит хохлушка.

— У тебя есть яичко? — спрашивает белобрысая.

— Дайте мне выпить, — говорю.

На стол водружается сковородка, раздвигая стаканы. Белобрысая протягивает мне вниз одну из четырёх вилок.

— Садись на стул, — говорит, — присоединяйся. Из сковородки покушаем, чтоб тарелки не мыть.

— Это тефлон, чучело…

— Ох уж эти условности… — сокрушается белобрысая.

Со сковородки сдёргивается крышка. Под ней месиво из картошки, ветчины, лука, яйца и большого количества семечкового салатного масла. Я непроизвольно отдёргиваюсь от клубящегося пара, нащупываю на столе рюмку.

— Идите вы все на хуй! — говорю. — Я спать пошёл.

И ушёл. Лег поверх одеяла. Качнуло меня вместе с кроватью. И унесло. Провалился в обволакивающую черноту.

Просыпался я медленно. И нежно. А потом вздрогнул: «Где это я?!» и приоткрыл глаза. Справа и слева от меня, прижимаясь бёдрами и мокрыми после душа стриженными холодными лобками, покусывая меня за уши, по очереди поцеловывая, напевая, лежали девицы. Сверху и сзади над ними возвышалась довольная рожа дирижирующего Ракитина.

— Девки, «Ромашки спрятались, поникли лютики…» сбацаем?

И тут-то я и испытал этот ошеломляющий, всеобъемлющий приступ счастья. Настолько острый и волнующий, что я обратно закрыл глаза и сделал вид, что не проснулся.

— Ты спал, и во сне улыбался… — восхищались потом бляди.