Охота! Увлекательнейшая вещь! Есть поговорка: ему охота и ей охота — вот это охота! Верочка Творогова была настоящая охотница. Артемида. Но это было ее тайной, даже в дневничок она заносила только инициалы жертв и условные знаки, сильно подозревая, что мамаша иногда ревизует дневничок с целью контроля внутреннего мира дочери. Верочка щедро переписывала в дневничок стихи и изречения великих людей, пространно восхищалась погодой и природой, кинофильмами и выставками и честно производила впечатление девушки с богатым духовным содержимым.

Ее иногда провожали молодые люди или приглашали в кино и погулять. Внешне все вполне соответствовало представлениям мамашиной молодости: чистенький мальчик в костюмчике с отложным воротничком несет за девочкой портфель, читает ей стихи, и, кроме благородного комсомольского чела, у него нет никаких половых органов. На самом деле все обстояло не совсем так. Верочке уже исполнилось восемнадцать лет, и она работала медсестрой в хирургии. Иногда с ужасом она представляла себе, что все всё узнали, какой позор! Она вспоминала Надьку из операционной, про которую шептали, что она «дает». Про Надьку разболтал коротконогий сын сестры-хозяйки Галины Борисовны, которому она, якобы, «дала», а он не смог с ней больше встречаться, с такой развратной. Теперь все смотрели на Надьку, ладненькую, с монгольским лицом, и представляли себе, как она «дает». Верочке это выражение казалось невероятно грубым и стыдным.

Верочка выглядела как молоденькая кобылка: крепкие ножки, высокие коленочки, прямые плечики, детское личико и наивные глазки. На работе были в обычае грубые шутки, хирургия — грубая вещь, но Верочки, казалось, не касается никакая грубость. На шутки больных она делала большие глаза и как бы не понимала, о чем речь. А халатик часто распахивался на коленочках, чего она не замечала, не замечала собственной соблазнительности. Но каждое дежурство, ближе к ночи, когда пожилая напарница Анна Никитишна заваливалась спать, Верочка шла пить чай с молодыми врачами-практикантами. В конце концов оставался кто-нибудь один из практикантов, читали стихи, откровенничали. Верочка говорила: «Пойдем в ванную, покурим». В ванной можно было запереться изнутри. Все происходило очень быстро, чтобы никто не засек. Парень старался не показать удивления от нечаянного подарка судьбы, а Верочка, ликуя внутри — еще один — делала вид, что очень смущена своим порывом.

А еще можно было подкадрить кого-нибудь из больных. Молодые ребята перед выпиской шалели от безделья и буквально проходу не давали. Но это было очень опасно, любые неформальные контакты с больными категорически не поощрялись начальством. Все же иногда, при удачном стечении обстоятельств, удавалось «покурить» в ванной с каким-нибудь завтрашним выписным. Но чаще к симпатичным больным Верочка демонстрировала робкий интерес и, поломавшись, давала домашний телефон. Так что, мало кто от нее уходил.

А еще был доктор Валерий Иванович, уже в возрасте, наверняка за тридцать. Няньки говорили, что он неважно живет с женой, поэтому так часто дежурит по ночам. Валерий Иванович был очень хороший. Он единственный из врачей пил чай с сестрами. Остальные врачи в сестринскую не заглядывали, торчали всегда в ординаторской и кадрились с врачихами. Валерий Иванович говорил медленно и обстоятельно, всегда сначала безмолвно пожевав губами, любил рассказывать про болезни, научил Верочку правильно заваривать чай и виртуозно колоть в вену. С ним Верочка держалась робко и почтительно, очень жалея его за несчастную семейную жизнь.

Напившись чаю и дождавшись, когда в отделении все угомонятся, маленький, невзрачный Валерий Иванович клал свою стерильную хирургическую ладонь на коленку Верочки и, пожевав губами, говорил: «Ну что, пойдем, полежим с палочкой». Верочка про себя морщилась, одна и та же, эта шутка казалась ей пошловатой. Но полежать с Валерием Ивановичем ей не составляло труда, так как процесс длился едва ли пять минут. Верочка втайне гордилась дружбой с Валерием Ивановичем и ходила к нему в ординаторскую каждый раз, когда совпадали дежурства. И Валерий Иванович, и Верочка старались быть очень осторожными, но однажды их застукали. В самый недвусмысленный момент в ординаторскую вдруг влетел противный Мухтар Арзиевич. Неизвестно, откуда он вообще взялся среди ночи в запертом на ключ отделении. Верочке показалось, что Арзиевич почему-то обрадовался, увидев их на диване, хохотнул, сказал «пардон» и исчез.

Она испугалась до смерти, но Валерий Иванович успокоил, мол, Арзиевич точно никому ничего не скажет. Верочка представила, что ее застукали не с врачом, а с больным, и ей чуть дурно не стало. Тем более, совсем недавно уволилась Лидочка Медникова, хорошенькая беленькая мышка. Галина Борисовна орала на весь коридор, что пошла в ванную, а там Лидочка целуется с больным. Какого рожна ей, старой сквалыге, понадобилось в ванной, непонятно, видно, выслеживала. Верочка ужасалась Лидочкиному позору, но немножко и злорадствовала. Лидка, видно, что-то подозревала, может, родственную душу, и дразнила Веру стишком:

Кто сказал, что Вера блядь?

Вера просто любит «дать»!

Верочка, с одной стороны, очень осуждала себя за блядство, но, с другой, — ничего не могла с собой поделать, инстинкт охотницы толкал ее к каждому, кто более-менее годился. Верочка знала, что обязательно появится Он, тот самый единственный. Он будет умный, добрый, и она станет смотреть только на него и перестанет охотиться. И вот, нате вам пожалуйста, он появился.

Он лежал у окна в коридоре, в отделении не хватало мест. Очень бледный, в очках. На подоконнике рядом с кроватью были навалены книги и какие-то бумаги. Он лежал под капельницей и читал, придерживая свободной рукой толстенный том. Верочка вихрем носилась по отделению, быстро и ловко делала уколы, раздавала лекарства, перестилала лежачих. Краем глаза она поглядывала на новенького, а когда снимала капельницу, поинтересовалась: «Чего читаете?». Так они и познакомились.

Верочка, надо вам сказать, обожала романы и стихи. Она считала себя начитанной и умной по сравнению с весьма многими другими, что вполне соответствовало действительности. Да и к Валерию Ивановичу она тянулась потому, что тог был все-таки интеллигентный, хота и не начитанный. Но новенький… Бекасов превзошел все ожидания в смысле интеллигентности. Верочка поглядывала на его книжки на подоконнике и, выполняя одновременно какую-нибудь медицинскую процедуру, мельком, как бы невзначай спрашивала, читал ли он «Джен Эйр» или «Унесенных ветром». Бекасов делал удивленные глаза, медленно улыбался и картавил: «А вы читали Сартра?»

Скоро Бекасов стал улыбаться, просто завидев Верочку, не дожидаясь вопросов. А Верочка совсем забросила прежние увлечения, мобилизовала все свои силы: тут была дичь покрупнее. Бекасов вел себя очень доброжелательно, охотно беседовал с Верочкой. Правда, иногда, как казалось Верочке, как-то по-идиотски улыбался, вроде некстати. Она узнала, что он филолог по образованию, хотя и работает в нефтехимической промышленности. Что сам он пробовал писать прозу, но не получилось; теперь только читает, вернее, перечитывает, как он выразился. Верочка, отважившись, намекнула насчет «покурить», но Бекасов не клюнул, сказал, что курить ей еще рано, а сам курил в мужском туалете. Верочка попросила у него что-нибудь почитать, Сартра, например. Как оказалось, это был самый удачный ее ход. Бекасова не стали оперировать и готовили к выписке. Он равнодушно записал ей свой рабочий телефон, вручил томик Сартра: «Когда прочитаете, верите».

А на следующем дежурстве Вера обнаружила на бекасовской кровати какого-то мелкого хмыря. Она поняла, что у нее несчастная любовь к невероятному, загадочному, бледному Бекасову. Вера совершенно перестала флиртовать, не распивала чай с кем попало, по ночам даже к Валерию Ивановичу не заглядывала, мол, очень много работы, некогда. Зато стала писать стихи. Поздней ночью, вдохновенно грызя карандаш и вперяя взор в темный квадрат окна. Одиночество, чай, сигареты. Стихи оказалось писать совсем несложно. И получалось просто гениально. Там, например, были строки:

Все радости минувших дней

Как сон пустой промчались мимо.

Или:

Странное противоречие:

Я люблю вас, хоть невмочь,

Я люблю вас бесконечно.

Между тем Сартр был прочитан. Верочка очень нервничала, набирая бекасовский номер, даже ноготь сломала нечаянно. Но Бекасов вроде бы обрадовался:

— Неужели одолели? Ну, я не ожидал.

Верочка, осмелев, сказала, что ей не очень-то понравилось, нудно как-то:

— Принесите, лучше, что-нибудь еще почитать.

— Ну, вы даете, — сказал Бекасов и Верочка поняла, что он сейчас там, на другом конце провода, опять улыбнулся своей восхитительной идиотской улыбкой.

Всю ночь Верочка сидела в дежурке и под похрапывание Никитишны, как Татьяна Ларина, строчила любовное письмо. К утру письмо было аккуратно переписано вместе с сочиненными Верочкой стишками. Перед свиданием с Бекасовым Вера была вся, как струнка, с утра не могла есть и очень жалела, что не выпила валерианы. А Бекасов приперся как ни в чем не бывало, картавил, ухмылялся, забрал Сартра, вручил Вере какого-то Ренара и сказал, что торопится, а то не успеет пообедать. Но Верочка, мужественная девочка, строго и грустно глядя на Бекасова, подала ему конверт.

— Я письмо вам написала! Прочтите и позвоните мне.

Повернулась и ушла, не оглядываясь.

Бекасов неожиданно позвонил в этот же день.

— Как я понимаю, нам надо поговорить. Завтра в обеденный перерыв на том же месте.

У Верочки зашумело в ушах, как только она его увидела. Почти ничего не слышала, что Бекасов ей говорил. Все было как-то не так. Он не обнял ее нежно, не посмотрел благодарно в глаза, не поцеловал ее ладони, не поднял за подбородок зардевшееся лицо и не поцеловал страстно в губы. Верочку это очень удивило, она как-то даже растерялась, ведь ничего другого она не ждала. А Бекасов между тем говорил про любовь.

— Пишете, что любите? Ну и любите на здоровье. Любовь очень хорошая вещь. Видите, стихи стали писать. Только любите вы, Вера, не меня, вы меня и не знаете совсем, напридумывали вы себе черт знает что.

«Чего он гонит?» — не могла взять в толк Верочка.

— У меня жена-киновед и маленький ребенок, и служба, и грыжа, — не унимался Бекасов. — А вам читать надо больше.

«Он меня не любит совсем, — дошло, наконец, до Верочки. — Стыдобища-то какая с письмом этим дурацким!» Любимый и желанный, такая добыча, а недоступен, как в зоопарке. Но Бекасов, вроде бы, не насмехался, говорил серьезно и горячо, никогда так с ней не говорил.

— Знаете, Вера, в Москве есть одна литстудия, я там когда-то занимался, когда пробовал писать. Ведет ее замечательный мужик, уже пожилой и сильно пьющий. Этакий тип еврея-алкоголика. Сам поэт никакой, но знает наизусть почти всю русскую поэзию, страшно увлеченный, великолепно говорит и очень хороший педагог.

«Мне-то что до этого еврея?» — подумала Верочка.

— Я дам вам телефон, только не говорите, что я вас послал, он жену мою знает. Обязательно позвоните, покажите стихи. Зовут его Михаил Семенович. Заранее предупреждаю, что раздраконит он стихи ваши по первое число, но это только на пользу.

Верочка записала телефон, стараясь скрыть растерянность — не так она представляла себе эту встречу, не так. Бекасов вдруг спохватился, что перерыв кончается, быстренько простившись, крикнул уже на бегу:

— Я позвоню.

Верочка промаялась дня три, бекасовский бледный облик мерещился ей то в толпе, то в телевизоре, она бегала к телефону на каждый звонок в безумной надежде, что это он. Мамаша даже что-то заподозрила. Вера заметила, что дневничок стоит на полке не вверх ногами, как она всегда ставила, а правильно. Но в дневнике были только инициалы, обведенные кружевным бордюрчиком, мамаше пища для размышлений. А на работе Верочка опять писала стихи все ночи напролет, исписала почти целую тетрадку. Бекасов не объявлялся, и Верочка решила все же позвонить этому Михаилу Семеновичу, интересно все же — литстудия. Что-то он ей скажет.

Все оказалось очень просто. Михаил Семенович сказал:

— Да, конечно, обязательно, приходите, приносите, восемнадцать лет, замечательно.

Верочке было приятно, что он к ней так отнесся. Сразу же почувствовала себя большой поэтессой и ходила по отделению с томным достоинством, едва снисходя до болтовни с девчонками. А в ближайшую субботу поехала разыскивать клуб, где собиралось литобъединение «Трасса». Клуб оказался у черта на рогах, но Вера об этом не жалела, так как понравилось ей там чрезвычайно. Она даже за весь вечер ни разу Бекасова не вспомнила. Сам Михаил Семенович оказался потрясающим стариком. Такой большой, седой и румяный. Правда, слова никому не давал сказать, весь вечер сам говорил, читал стихи, жестикулируя большой вялой рукой, как ластой. Верочку сразу узнал, едва она заикнулась, что звонила. Торжественно всем заявил, что хочет представить молодую поэтессу Творогову, очень талантливую, хоть Верочкиных стихов еще не видел. Потом Верочка сидела и во все глаза смотрела на старика. Как он читал! Какой блестящий ум!

В перерыве Вера тихонечко разглядывала остальных студийцев. Посмотреть было на что: толстая поэтическая старуха с распущенными по плечам седыми волосами; пожилые дядечки в шейных платочках; длинный вертлявый тип в жилетке, с обритой головой и с трубкой, говорил басом, косил под Маяковского; красивый белокурый юноша, несколько толстоватый ниже талии, и с ним тощая мрачная девица лет сорока. Остальные человек пять были нормальные. После перерыва все читали по очереди по одному своему стихотворению. Верочка застеснялась и не стала. Михаил Семенович взял с собой ее подборку стихов, обещал к следующему занятию прочитать, смотрел на нее ласково и даже руку пожал. Потом всей компанией шли до метро среди легкой московской метели.

Старик еле двигался, то и дело останавливаясь и читая стихи. Выглядел он явно выпившим: когда успел, никто не заметил.

Вера стала ходить на все занятия. Со всеми перезнакомилась. Вертлявый «Маяковский» вокруг нее все время увивался, а тощая девица Валя просила называть ее Мариной и жарким шепотом рассказывала Верочке подробности своего романа с толстоватым. Верочка даже стала поглядывать на толстоватого с интересом. На работе Верочка по-прежнему писала стихи и письма любимому Бекасову, сам он не звонил, а она звонить ему слишком часто побаивалась. Писем ему больше не отдавала.

Валерий Иванович постоянно дежурил и попадался Верочке на глаза. Однажды их притиснуло друг к другу в переполненном лифте. «Какой он маленький», — подумала Верочка. Валерий Иванович едва доставал ей до плеча. Он стоял совсем близко и смотрел в упор на Верочку. Верочке стало стыдно: «Надо бы с ним поговорить, а то забросила совсем». Позже кто-то сказал, что Валерий Иванович перевелся в реанимацию, и Верочка перестала его встречать на каждом шагу, а поговорить забыла. Она совершенно закрутилась в новых литературных знакомствах. «Маяковский» беспрерывно названивал, звал гулять. Верочка гулять ходила, но держалась строго, намекая на несчастную любовь.

«Маяковский» постоянно сочинял какие-то маловразумительные стихи и посвящал их Верочке. А она почему-то никак не могла понять, восхищается он ею или иронизирует. Но однажды он притащил четверостишье, где срифмовал нежность и промежность. Вера смертельно обиделась, не хотела его больше видеть, не отвечала на звонки. «Маяковский» всполошился, караулил ее на улице, а однажды приперся на работу, прямо в отделение, со своей трубкой, бритой головой и авоськой со стихами. Хабалка Галина Борисовна заорала:

— Куда прешь?! Без халата! В хирургию!

«Маяковский», глядя сверху, ответил басом:

— На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь.

Галина Борисовна первый раз в жизни потеряла дар речи. Тут появилась Верочка, вывела «Маяковского» наружу, помирилась, так уж и быть, очень радуясь Галининому афронту.

Собственные стихи ее, вопреки ожиданию, старик сильно не ругал, правда, и не хвалил. По правде говоря, вообще ничего не сказал, покашливал, кряхтел, понаставил вопросительных знаков, а потом заявил, будто сговорившись с Бекасовым, что, мол, читать ей надо больше. Верочка недоумевала: что они все заладили? Она все время что-нибудь читает. Вот сейчас «Анжелику» дочитывает. Зато «Маяковскому» Верины стихи очень нравились, да и строгая Валя-Марина сказала, что в них что-то есть. На занятиях Верочка теперь сидела рядом с Михаилом Семеновичем. Тот ее явно отличал, все время обращался с вопросами. Правда, ответы ему вовсе не требовались, он сам себе отвечал. Иногда брал за руку и умильно на нее смотрел. Верочку очень трогала эта наивная стариковская влюбленность. Боже мой, — думала Верочка, — такой глубокий человек так ее полюбил, а она не может ответить ему взаимностью! Она считала честью, когда Михаил Семенович позволял провожать себя до дома, тем более, что он невероятно интересно рассказывал про всяких поэтов: про Светлова, Ахматову, а про Пастернака вообще говорил: «Это Бог».

Верочка смотрела старику в рот, слушала упоенно. По дороге Михаил Семенович, извинившись, отлучался в какие-то подъезды и подворотни, выходил оттуда еще более румяный, но с менее внятной речью. Верочка мерзла, думала: ну что он один-то пьет, чего стесняется, вместе бы выпили, тем более — холод собачий. В одну из таких прогулок Михаил Семенович, уже сильно поднабравшийся, тяжело навалился на Верочку, прижал к стене, стал тыкаться губами ей в шею, лепетать:

— Вера, я люблю вас, Вера.

У Верочки очень замерзли ноги, старик был толстый, дышал винищем. Она чуть не заплакала: ну почему такой замечательный человек ее любит, а ей противно? Надо с ним потрахаться, — решила Вера, — для него это будет откровением. Она представила себе влюбленный и счастливый взгляд старика. Но Михаил Семенович позволял себя провожать, разглагольствовал, однако дальше поцелуев в шейку с пьяным сопением никак не шел. Однажды Верочка решилась и спросила прямо:

— Вы хотите со мной переспать?

Старик как-то стушевался, залепетал:

— Да, да, очень, но …не могу.

— Из-за жены? — спросила Вера.

— Да, да, конечно.

Вера чуть не прослезилась, какой благородный, какой порядочный. После этого разговора старик перестал лезть целоваться, только в ручку, и то при всех, да и провожания как-то сами собой прекратились.

Так прошла зима, в стихах, прогулках, редких звонках Бекасову и еще более редких встречах в обеденный перерыв. Однажды Верочка нос к носу столкнулась с Валерием Ивановичем в воротах больницы. Она первый раз вышла без сапог, в новых туфельках, хотя весна была еще очень ранняя, Верочка обрадовалась.

— Валерий Иванович! — закричала. — Здравствуйте! — Что же вы от нас ушли? Мы вас так любили, а вы в реанимацию перевелись.

Валерий Иванович пожевал губами и вдруг покраснел. Какие глаза-то у него, — ни с того, ни с сего заметила Верочка. Тут ее позвали, она помахала рукой. Валерий Иванович так ничего и не сказал, посмотрел на Веру и ушел.

В этот вечер Верочка оделась совершенно по-весеннему, она шла на занятие в литобъединение, любуясь новыми туфельками и предвкушая, как старик станет восхищенно на нее смотреть. Она слегка опаздывала и шла немножко вприпрыжку от полноты жизни. На едва просохшем асфальте были нарисованы смешные классики, вечер был теплый, пахло мокрой прошлогодней листвой, талой водой, тянуло откуда-то дымом.

Занятия только что начались, старик уже что-то воодушевлено говорил, слышно было даже в коридоре. Верочка, не постучавшись, тихонько вошла и… остолбенела. Возле Михаила Семеновича стояла какая-то белобрысая мымра, старик держал ее руку в обеих ладонях, весь розовый и счастливый, как громадный младенец.

— Позвольте вам представить молодую поэтессу Дарью Петровскую, невероятно талантливую. Не скудеет талантами земля русская.

Мымра скромно улыбалась и пыталась вытащить руку, старик не отпускал. Верочка опустилась на ближайший стул возле двери, она чувствовала, как на нее все смотрят. Никогда в жизни ей еще не было так стыдно. С окаменевшей улыбкой она просидела минут двадцать, ничего не понимая из того, что читал старик, обращаясь к мымре. Потом в одну из пауз Вера схватила сумку, сказала в пространство: «Я на минутку» — и выскочила в коридор.

Мамаша удивилась столь раннему возвращению. Верочка отговорилась плохим самочувствием и усталостью, потом залезла в ванну и проплакала там тихонько часа два. Мамаша, слава Богу, не лезла, играла в карты с соседкой, было не до Веры. Потом Верочка первый раз в жизни позвонила Бекасову домой, сказала: — Мне необходимо вас увидеть. Бекасов говорил фальшивым, официальным голосом: — В чем дело? Случилось что-нибудь? Ну хорошо, завтра после работы, днем я не могу.

На следующий день Вера устроила генеральную уборку в своем шкафу и в письменном столе, зашила платье, которое валялось уже полгода, перестирала зимние вещи. Почему-то ей не писалось и не читалось. Она почти выбросила из головы вчерашний вечер, шутила с мамашей. Но иногда, вдруг вспомнив, морщилась: «Гадость какая, как будто кусок мыла проглотила». Вечером она почти с неохотой пошла встречать с работы Бекасова. Тот опаздывал, Верочка начала замерзать, весна — не весна, вечера еще холодные. Наконец появился: пальто нараспашку, галстук на боку.

— Вер, извини, задержался, мы на работе тут отмечали немножко, проект сдали. Замерзла совсем, выпить хочешь? У меня коньяк есть, пойдем в подъезд.

Верочку неприятно кольнуло, что он перешел на «ты». Бекасов долго выискивал подходящий подъезд, Вере было все равно. Наконец, они зашли в какой-то очень темный. Воняло мочой, казалось, дом вообще нежилой. Вера поднялась к окну, посмотреть во двор. Бекасов как-то неожиданно вдруг обнял ее сзади, больно схватил за грудь, потом грубо повернул, стал шарить руками под плащом, задирая юбку. На лице его блуждала всегдашняя идиотская улыбка. «И этот туда же», — подумала Верочка, сильно упираясь ему в грудь локтем, оттолкнула, поправила юбку и, ни слова не говоря, быстро сбежала по лестнице. Шла и думала, стараясь не плакать: придурок, шут гороховый, еще ухмыляется, думает, умнее всех, а сам даже «Унесенные ветром» не читал…