Знаете это чувство, чувство дороги? Чужие запахи бьют в нос, чужие люди маячат перед глазами. Цыганы, воры, попрошайки. Рельсы, колёса огромные, буфера, тормоза. Пугает это каждый раз наново, настораживает. А потом ничего, втягиваешься, привыкаешь спать, обняв бумажник, и держать заначку в левом дырявом носке. Мало того, даже ухарство какое-то просыпается со временем, всезнайство и всеумейство. Нечто подобное произошло со мной, когда я после короткой «командировки» в Харьков и трёх дней Крыма возвращался домой в Москву.

Рассыпаясь в избитых шуточках я заскочил в вагон, кинул сумку под лавку и вылетел обратно прощаться.

— Баул-то мой не сопрут? — через плечо, небрежно так, только бросил толстой старой украинской проводнице.

На каждой остановке я чуть не раньше проводников выпрыгивал на платформу и там молодцевато прохаживался, критически оглядывая небеса, дерева и местные хозяйственные постройки.

— Черешню-то где лучше «брать»? — спрашивал я проводницу ухватисто и деловито.

А потом случилось непредвиденное. Около полуночи я сам себя захлопнул в купе. Проклятая ручка трепыхалась куда угодно, но дверь стояла стеной. А в купе я ехал один… В животе ощутимо переливались три бутылки пива… Что не оставляло трусливой надежды благополучно дождаться утренних спасительных погранцов. Я правда ощутил ужас и принял решение прорываться. Я бился и рвал эту ручку, я стучал во все стены соседям (в 12-то ночи), иногда поглядывая в зеркало на свою красную от трудов рожу. Наконец, меня открыли. Парень из купе через одно.

— Нежнее надо, — сказал он. — Как с женщиной…

— Так покажи! — говорю в его уходящую спину. — Как надо с женщиной?

Он даже не обернулся, пошёл доигрывать в свои карты. А я пошёл к проводнице.

— Купе, — грю, — сломалось. Не открывается изнутри.

— Та иде? — удивилась она. — Пойдём, посмотрим.

Мы как любовники уединились в купе, она толстым задом расположилась на полке, лениво, толчком, закрыла дверь, потом также лениво её открыла. Посмотрела на меня, желающего провалиться туда, вниз, к самым колёсам — и повторила опыт.

— Ну, попробуй сам!

Я начал пробовать, но ничего не получалась.

— Ты ручку дёрхай, не дверь, — советовала она.

С тысячного раза у меня получилось… Тётка с оханьем поднялась и уплыла. А я сел тренироваться. Я не желал более попадать в дурацкое положение. Кое-как совладал, наконец с ручкой. И тут мы подъехали к Мелитополю. Я побежал прохаживаться по станции, закрыл купе. Когда я вернулся, проводница стояла и наблюдала за коридором. Я взялся за ручку…

Не знаю, что на меня так повлияло. Толи её неотступный взгляд. Или то, что всё было наоборот, не как изнутри, где я тренировался, а как в зеркале. Даже удобнее было браться другой рукой.

— Ложи руку на мою, — проводница уговаривала меня, как маленького, и дёргала ручку, открывая и закрывая дверь.

Всё выходило прекрасно, но стоило ей убрать руку… Я был готов не просто провалиться, а на ракете улететь в космос, болтаться там на геостационарной орбите.

— Та не захлопывай ты дверь, — наконец плюнула она, а я пошёл в купе.

За что мне это всё? — думаю.

В Харьков мы приехали в шесть утра, но я почему-то проснулся и пошёл гулять по платформе, стоянка была долгой. Мне хотелось ещё раз повидать немножечко этот город, ранее такой чужой, а теперь знакомый. Я смотрел на крыши и думал, вот это конструктивистский паровоз, вон там кассы, а под тем высоким зданием мы с Олегом покупали пиво…

— Эй-эй, — окликнула меня проводница, её беспокоила дистанция, на которую я удалился от вагона.

Мне хотелось реабилитировать себя, как-то дать ей понять, что я всё-таки не такой уж безответственный пентюх. Ну, вышла промашка с дверью, но вообще-то я соображаю, и мне доверяют… И поездил я много… Возможность нашлась сразу. Я важно кивнул на семафор (причём грамотно, по правой стороне поезда), и молвил:

— Так красный, ещё постоим!

Она посмотрела как-то странно, но ничего не сказала.

Уже в вагоне, когда поезд дёрнулся и поехал, я понял, что я важно кивал… на конец поезда… До Белгорода я прятался в купе.

Но в Белгороде всё-таки не утерпел. Всё-таки, наконец, Россия! И даже время русское, наше, я перевёл часы. Мало того, я напрыгался уже, проголодался, и решил купить булку, или картошки варёной. Причём — на рубли!

Я тихонечко спустился на асфальт и оказался свидетелем драмы. У нашей проводницы погранцы собирались выгрузить целое купе черешни, ящиков, наверное, пятьсот. Там в поезде вообще сейчас больше продукты ездят и, разумеется, без документов. Все проводники бегают, суетятся около нашего вагона.

— Время сколько? — спросила проводница соседнего СВ-эшного вагона у меня. Они надеялись, что погранцы попросту не успеют начать выгрузку.

Я, гордый оказанным доверием, неторопливо поднёс швейцарские часы к носу, отсчитал время по часам, минутам и секундам, а в конце добавил:

— Время российское!

Та выпучила глаза, дёрнула нашу:

— Мань, ты слышишь?

— Шо? — повернулась та. — Ааа? Ээээ… — и махнула так рукой.

Я перевёл часы не в ту сторону.