— Надоело все. Остобрыдло. И рассказы мои опять все про то же, не могу съехать с темы: дамское одиночество, и желтые листья на мокром асфальте, и ветер, и дождь, а он не звонит, тоже всеми не понятый и бесприютный. Тощища. Напиться хочется, загудеть, помнишь, как раньше гудели, на всю ночь, на всю катушку.

—Положим, со мной ты никогда не гудела.

— Конечно, развелось вас, непьющих-то.

— Напиши на другую тему. Помнишь, ты работала в кабаке с кабинетами. Вот и напиши.

— Про кабак с кабинетами можно, отчего же не написать? Ты, небось, думаешь — шикарные девочки в бриллиантах, благородные бандиты в шляпах и золотых перстнях. На самом деле, ничего подобного. Гадство и блядство. Грязная дыра, в номерах тараканы. Девочки — вокзальные варианты да пара нищих студенток. Клиенты — командировочные, впервые в Москве, решившие «оторваться», чтобы было о чем в своем родном Череззаборске рассказать.

Самым колоритным из «девочек» был молоденький, умственно отсталый педераст Вова. Он танцевал мужской стриптиз для любителей. Любителей не было, командировочные его дружно освистывали и обижали словом. Один раз на моей памяти его сильно обидели делом. В nот вечер у нас гуляли бандиты из Минска, какие-то сильно крутые. У Вовы был новый номер. Он выходил в платье невесты, в парике и макияже, потом довольно-таки похабно раздевался. Минские «быки» не выдержали такого цинизма, Вову сильно побили, он даже плакал. Девочки, добренькие, его жалели, совали конфетки.

Сами девочки тоже были довольно-таки тупенькие, все блондинки поголовно. Отношения, как в детском саду: «отдавай мои игрушки и не трогай мой горшок». Иногда появлялся хозяин — «папа», квадратный, как холодильник. «Папа» выбирал девочку попухлявее и устраивал ей субботник, с собой и своим шофером. Девочки оспаривали эту честь, а потом восхищенно делились друг с другом. Ну к лешему этот кабак, я там два месяца просидела в гардеробе, потом плюнула, ушла. Надоело. Командировочные постоянно меня «снять» пытались, хотя я категорически не блондинка. Теперь только рассказываю, все вы любите «клубничку»: «Да как? Да с кем? Да сколько раз?» Вот ты тоже: «Кабак, кабак». Чего интересного?

Музыкант там был один — Саша, саксофонист. Говорят, раньше по заграницам ездил, джаз играл. Вырезку из иностранного журнала показывал, с негром каким-то в обнимку. Бывало, уже под утро, когда всем на всех наплевать, выходил один на сцену, играл, пока не рассветет, хотя кроме меня никто его и не слушал. Иногда напивался вдрызг, ничего не соображал, но за саксофон держался мертво, все боялся потерять. Нравился он мне, по правде говоря. Мы с ним часто под утро болтали у меня в гардеробе. Байки всякие травил, шутил, говорил: «Выйдешь замуж, Анюта, за какого-нибудь фирмача, уедешь за бугор, и все-то у тебя будет: и вилла с бассейном, и «мерседес», и тряпки, какие хочешь». Да так серьезно говорил, будто, правда, знает, и потом продолжал: «Но не в кайф тебе будет, Аня, в бассейне плавать, захочешь ты, Аня, в океан, поплывешь однажды навстречу закату, и съест тебя там акула. Смотри, Ань, за буек не заплывай». Шуточки у него такие были.

Мне-то он, конечно, нравился, но в гардеробе торчал он вовсе не из-за меня, Леночку он все караулил. Была там у нас одна такая блондинка. Пользовалась успехом, «работала» почти всю ночь, не сидела. Чего они в ней находили, не знаю. Ну танцевала неплохо, выламывалась вся, будто без костей, а в остальном такая же, как все, безмозглая, мелочная, ни лица, ни фигуры, одна косметика.

И вот Саша-то все ее сторожил в перерывах, когда музыканты отдыхали, чтобы хоть словом перемолвиться. Она его особенно не привечала, улыбалась как и всем бессмысленной улыбкой и проходила мимо на каблучищах, вилял задом, а он ей вслед смотрел. Однажды я видела, как он с ней танцевал, под утро уже, медленный танец. Ленка, видно, устала, «наработалась». Саша обнимал ее, как ребенка, и двигались они словно одно существо. А еще я разговор случайно подслушала, вернее, конец разговора. Ленка отвечала Саше:

— Бесплатно я не снимаюсь, даже с «папой» субботники не работаю..

И морда у нее была, как будто ее смертельно обидели. В ту ночь Саша опять зверски напился, музыканты играли без него, а он спал в углу, обнимая саксофон, как Ленку.

Кабак наш закрывался в полшестого утра, я чапала до метро — и домой, спать. Пару раз мы шли вместе с Сашей. Желтые листья на мокром асфальте, и ветер, и дождь. И ты мне тогда совершенно не звонил, между прочим. Саша вдруг сказал:

— Хоть бы в гости, что ли, пригласила одинокого музыканта.

Я, помню, разозлилась, как черт.

— Бесплатно, — говорю, — не снимаюсь.

И ушла вперед, а он меня догонять не стал. Больше я его, собственно, и не видела, из кабака я вскоре ушла, переносить уже не могла ни пьяных рож, ни шлюх. Уволилась я, как выяснилось, вовремя. Иду недавно по

Кузнецкому и встречаю, кого бы ты думал? нашего педика Вову. Чистенький, нарядный, в шелковой пестрой рубашечке. Говорит, что живет теперь с другом, мужик пожилой, но добрый, все покупает, пирожные — каждый день. А потом Вовочка рассказал, что кабак-то наш, оказывается, разгромили. То ли «папа» не заплатил кому-то, то ли не поделил чего.

— Короче, ворвались, Ань, ночью человек десять громил, мебель всю порушили, перебили всю посуду, клиентов и девчонок не тронули, разрешили уйти. Официантов и охрану избили и заперли. Музыкальные инструменты все разломали, Сашке, музыканту башку проломили, он саксофон не отдавал.

Вот и вся история.