…А еще, мой милый друг, вчера я слышал, как шумит время. Погода была абсолютно безветренной, печка уже протопилась и ничто не мешало слушать тишину, окутавшую полутемное пространство моего маленького, занесенного по самые окна снегом, домика.

Поначалу слух ничего не улавливал. Может, потому что я и не прислушивался. Но потом, этот легкий шум, несвойственный чему-либо из знакомых мне предметов или явлений реального мира, стал легко ощутим. Казалось, будто где-то, далеко спрятанный от людских глаз, тончайше отлаженный механизм, вращая огромными шестернями, приводит время в движение, но до меня доносится только легкий, едва уловимый шум его работы, в сочетании с шорохом несущегося вперед времени.

Ах да, я же не сказал тебе, ЧТО я делал ночью, один, посреди зимы, в этом маленьком дачном домике. Ты знаешь, ничего. Я просто приехал туда по старой своей привычке. Видишь ли, будучи юношей, и даже уже взрослым, но еще не женатым мужчиной, в выходные я часто езживал туда ночевать. Мне доставляло это необычайное и, возможно, малопонятное другим удовольствие: свеча на столе, шум ветра в печной трубе, потрескивание дров, пляшущие тени на потолке (если слегка приоткрыть печную заслонку). Можно поиграть на гитаре, или послушать транзистор, светящиеся точки индикаторных лампочек которого так притягательны в темноте, или просто побродить при свете звезд по узеньким улочкам пустого, словно вымершего, дачного поселка.

Если бы ты знал, как я соскучился по всему этому! Как я ждал момента, когда можно будет сорваться туда последним автобусом и никому ничего не объяснять! «Как хорошо без женщин и без слов!» Помнишь?

Хотя, совсем без женщин у меня не получилось.

Мы вместе ехали в автобусе. На последних сиденьях. Друг напротив друга. Она была чрезвычайно грустна и мне казалось, что она вот-вот расплачется. Что бы как-то развеселить ее, я предложил ей разучить песню Ника Кейва «Death is not the End». Особенно ей понравилось то место, где основная мелодия делает как бы отступление:

«Well, the tree of life is growing

And the spirit never dies…»

В общем, ты понял, какое.

«А что у вас в мешке?» — спросила она, когда наш разговор стал совсем непринужденным. Ах, в мешке? Да как же, сударыня, это же скрипка! Ты, кстати, может не знаешь. Не помню, говорил я тебе когда-нибудь, что я играю еще и на скрипке. Иногда. И не очень хорошо, а так, для себя. Особенно люблю это делать на даче, когда никто не слышит. У меня даже пюпитр деревянный сколочен, из штакетин, оторванных от соседского забора. С двумя подсвечниками по бокам. Что бы не привлекать внимание и не выслушивать дурацкие вопросы во время таких поездок, я кладу футляр со скрипкой в большой холщовый мешок, в какие, обычно, затаривают картошку.

Я так ей и ответил: «Скрипка». Не знаю, поверила она мне, или нет. Наверное, не поверила, потому что рассмеялась. (Все-таки, я сумел ее развеселить.) Но я и не пытался убедить ее в правдивости моих слов. Просто не задавался такой целью. Кроме того, мне пора уже было выходить.

Я, буквально, слышу твой вопрос: «Что же ты ее не пригласил пойти с тобой?!»

О, нет-нет! Только не это. Я не хочу ни с кем делить подобный вечер. Мне и самому их не хватает. Остальные пусть довольствуются моей тенью на занавесках и приглушенными, доносящимися словно из под снега, звуками скрипки…