Марина Сергеевна была в длинном желтом халате. Материал когда-то поступил на шторы. Все бабы: а! желтый! плюшевый! Ну, что с них взять. Кем бы ни работали, а если уж Богом не заложено, они и ходят деревенскими маньками, хоть и работают всю жизнь в ателье. Одно дело отрез, совсем другое — готовая вещь, и надо в отрезе видеть не кусок ткани, а изделие, и уметь выбрать, что будет хорошо из этой материи — платье, халат, может быть, комнатные тапочки.

Марина Сергеевна сразу ткань оценила, сразу представила, как лимонно-желтый цвет сольется с ее волосами, подчеркнет голубизну глаз, да и… бесплатно же. Чего кочевряжиться. Ну, бесплатно — не бесплатно, а халат получился что надо: теплый, уютный, мягкий, после ванны приятно надеть, и лицо освежает к тому же. Долгие зимние вечера Марина Сергеевна его и не снимает. И кто там сообразит, что сшила она его из материала, что привезли на гардины в горком. Да если и узнают — могут только позавидовать.

Марина Сергеевна еще раз оглядела себя в зеркало, осталась собой весьма довольна, лишь провела по губам помадой, что лежала в коридоре у зеркала, и, украсив лицо блуждающей улыбкой, прошла к входной двери. Открыв дверь, Марина Сергеевна должна была признать, что столь тщательно заботиться о своем внешнем виде было излишне — на пороге стояла приятельница — но с другой стороны, в форме надо быть всегда, во-первых, чтобы не оказаться неготовой в неожиданный, но очень нужный момент, а во-вторых, полезно, чтобы и приятельницы всегда видели ее превосходство. Да и никогда нельзя знать, кто и в какой миг может тебя увидеть. Ее прямо ужасают те кадры из фильмов, где героиня входит в комнату и пребывает в ней в полной уверенности, что она в одиночестве, а на диване сидит и наблюдает за героиней ее возлюбленный — ну, хорошо, в фильмах героини, как правило, только перекладывают зачем-то вещи с кресла на стул или книги с тумбочки на полку, но мало ли какой жест можно сделать, да и… мало ли что делаешь, когда думаешь, что ты одна. Нет, она потому и хороша собой, не то что ее подружки, они хоть все и моложе ее как минимум на десяток лет, и природа, возможно, была к ним щедрее, но с ней им и тягаться нечего: относятся к своей внешности, как к работе — раз в месяц аврал перед вечером или концертом, и опять безделье. Разве можно предвидеть, где и когда произойдет случайная встреча, случай окажется самый что ни на есть подходящий, выигрышный, а у тебя голова не мыта или кофточка не отутюжена. Ну, только не у Марины Сергеевны. Она всегда хороша.

Милостиво глянув на приятельницу, Марина Сергеевна проплыла на кухню. Ирина, на ходу сбрасывая туфли, поплелась следом. Ну, что за походка. Молодая женщина, а… Учишь их, учишь. Все без толку.

Кухня у Марины Сергеевны большая, можно сказать, шикарная. У нее вообще квартира прекрасная. Когда-то Марина Сергеевна шила и на дому, ну, ни попадя кому, конечно, только нужным. Среди ее клиенток была и Шилова в бытность той первым секретарем. Марина Сергеевна с нее ничего лишнего не брала, заказы оформляла в ателье, строго по квитанции и не ошиблась. Поплакалась Шиловой, что дочь болеет, у той в детстве часто были простуды, и Шилова дала ей эту квартиру — большую, светлую. Теперь дочь — Марина Сергеевна вздохнула — живет своей семьей на другом конце света.

Квартира — хоть Марина Сергеевна и жила в ней уже лет пятнадцать, не меньше — оставалась предметом ее гордости, таких квартир в поселке немного, и абы кто в них не живет.

Кухня и, правда, была хороша. Большое окно с широким подоконником. У окна — круглый стол, что при надобности раздвигается, и за ним легко могут поместиться человек десять, прямо здесь, на кухне. (Но это только для неофициальных встреч.) У стены, что от окна слева, стоит старый, но вполне еще приличный вместительный сервант. У другой стены, рядом с дверью — большой холодильник. У стены, что против той, у которой стоит сервант, стоят в ряд электроплита, кухонный или, скажем так, рабочий стол, а ближе к окну дверь в кладовку, и кладовка та, что комната в современной квартирке. В кладовке полки все сплошь заставлены снедью: банки с маринадами, соленьями, вареньями… Марина Сергеевна женщина экономная, и как Ирина, приятельница, что семенит следом на кухню, деньгами не швыряется. Как-то зашла с Ириной в кулинарию, так ужаснулась — чего та там только не набрала, столько денег оставила. Нет, Марина Сергеевна цену деньгам знает, потому у нее и бриллианты в ушах, а не бижутерия.

Ирина села на табурет, что стоял у окна, и, вывернув шею, стала смотреть на свои окна в доме напротив. Глянула и Марина Сергеевна — окна были черны. Пока окна черны — Ирина свободна: сын на секции, а муж — а пошел он к черту! И Ирина сердито отвернулась от окна.

— Есть будешь?— спросила Марина Сергеевна, зажигая конфорку под чайником, и тут же, вспомнив, сказала оживленно, и тут же вся заигралась, и брови заходили по лбу, и уголки губ заплясали. — Да! Я купила камин с баром, — тут же поплыла в большую комнату, что была в ее доме как бы парадной, и все оборачивалась, чтобы Ирина поторопилась увидеть ее приобретение.

Большая светлая комната казалась наполненной воздухом. Мебели в ней было немного: собранный книжкой стол, сервант, заставленный хрусталем и сервизом «Мадонна», столик с цветами, телевизор да широкий диван. Огромный темно-коричневый ковер спускался от самого потолка, покрывал диван и опускался к полу, где лежал шикарный бордовый ковер. В этой комнате Марина Сергеевна принимала гостей и — иногда, для разнообразия, ложилась с мужем днем, после его длительного отсутствия. Теперь возле дивана стоял еще и камин-бар.

Марина Сергеевна остановилась у камина и обернулась в ожидании восторга.

Ирина вяло прошла следом за Мариной Сергеевной в комнату — ну, камин, ну, бар, и что? Ей было не очень интересно новое приобретение приятельницы, но…, и она постаралась изобразить на лице восторг, одобрение, некоторую зависть — все, что желала увидеть на нем Марина Сергеевна.

Откровенно говоря, камин комнату не украсил. Здоровый черный ящик с куском железяки грязно-серого цвета, железяка неровная, с выпуклостями, что отдаленно напоминают силуэты поленьев. Очень может быть, что когда зимой повалит снег, задует ветер и мороз поползет во все щели, светящийся экран создаст иллюзию истинного камина и наполнит комнату и теплом, и уютом, но за окном лежала шапка лета, в квартире было душно, и камин был мертв.

Чтобы сделать Марине Сергеевне приятное, Ирина и сказала, мол, зимой, когда задует ветер, а батареи будут едва теплиться… А вечером, зимним, темным, если не зажигать свет, то это уродство (уродство — Ирина произнесла про себя) вполне может создать вид настоящего камина. Особенно, если учесть, что никто из них настоящего камина, кроме как в фильмах про Шерлока Холмса, не видал — ну, это тоже про себя.

Выждав паузу, Марина Сергеевна с мимикой фокусника открыла дверцу бара, а попросту говоря, откинула вниз переднюю доску.

— Почему бар?— хотела спросить Ирина, но поленилась, не спросила, лишь плечами повела, что можно было понять как угодно, и Марина Сергеевна поняла как онемение при виде фокуса. Ирина же до сих пор считала, что бар всегда бывает в виде маленького холодильника, что поддерживает напитки в должном режиме, здесь же был весьма некрасивого вида ящик, грубо разделенный топорной доской на две полки.

Возможно, сонм бутылок с заманчивыми наклейками мог бы произвести должное впечатление, но ящик был пуст, лишь деревянный стаканчик, едва заметный на фоне дерева, занял свое новое место, и из деревянного — Ирина чуть не подумала — гроба простенько белели бумажные салфетки.

Довольно улыбаясь произведенному эффекту, Марина Сергеевна стояла сбоку от ящика, придерживала одной рукой крышку, другой рукой уперлась себе в бок и смотрела то внутрь ящика, то на Ирину.

С кухни донеслось зловещее шипение — закипел чайник, и кипящая вода, брызнув на газ, спасла Ирину от томительной необходимости изображать зависть, восторг и еще бог весть какие яркие чувства, ей, с ее меланхоличной флегматичностью, совершенно не свойственные, тем более сегодня, когда она была, как говорится, вся в своих мыслях.

— Ну, идем пить чай,— сказала Марина Сергеевна, и поплыла было на кухню, но на пороге остановилась, спросила тоном, что должен был сказать Ирине о проницательности Марины Сергеевны, хотя что уж тут проницать, когда и так все ясно:

— Ну, что вы теперь поцапались?

Тон ее краткого вопроса был многогранен, в нем был и прямой вопрос — любопытство: в чем причина очередной вашей ругани, и высокомерное пренебрежение, мол у нее такого быть просто не может, и даже — отчасти — сочувствие.

Марина Сергеевна, кстати, была не чужда жалости и доброты. Если женщина была небогата, а потому, что называется, раздета, да еще могла оказать Марине Сергеевне какую-нибудь услугу, то и Марина Сергеевна могла сделать ей просто царский подарок — так подобрать мех и так выбрать фасон, что самая дешевая шкурка заиграет, и весь поселок как бы впервые увидит эту женщину. Такую Марина Сергеевна может сама за руку в ателье привести и материал выбрать, чтобы и к лицу, и недорогой, и дефицитный, и фасончик ей подберет в журнале французской моды, что только у нее одной в поселке и есть, и закройщице все разжует, чтобы та по незнакомой выкройке не напортачила. (Марина Сергеевна до начальника районной службы быта росла долго, с самых низов, начинала с подметания пола в захудалом ателье, и знала и все тонкости профессии, и все ходы и выходы)

Другое дело, когда женщина цветет — и выглядит эффектно, и наряды у нее дорогие, и внимания ей предостаточно — тут, конечно, Марину Сергеевну охватывает здоровый азарт. Она может несколько ночей не спать, чтобы каждое утро выходить из дома в шляпке нового фасона, и, конечно, злые — или завистливые, что, впрочем, одно и то же — языки судачат, что у нее этих шляпок… С каких таких денег?! Но шляпок у нее не больше, чем у той же Ирины, а вот руки и желание быть первой у Марины Сергеевны выше всяческих похвал.

Могла Марина Сергеевна и дубленку за пару дней переделать — оторочить новым мехом, заменив, скажем, поистертую ламу мехом рыжей собаки, и на другой день появиться в час пик в магазине, да не в одном, крутанувшись у прилавка, позаглядывая через плечи женщин на витрину, промолвить неясное «здесь нет» и помчаться в следующий магазин, и так обежать все магазины поселка, чтобы увидели если уж не все, так очень и очень многие, ну, а кому в голову придет, что у нее опушка из собаки — она собаку так обработает, что, конечно, все думают — лиса, и кому придет в голову заметить, что на старой дубленке появилась новая оторочка? Конечно, весь поселок говорит: опять новая дубленка!

Женщинам эффектным и с достатком Марина Сергеевна редко шила наряды, если уж только была та дама ей зачем-нибудь нужна, а вот какую-нибудь неприметную женщину могла изредка и осчастливить, но, конечно, если та могла сгодиться хоть на что-нибудь, и приятельницам шила с удовольствием, когда те были в подавленном настроении, в дурной полосе своей жизни, и искренне радовалась, что сшитая ею обнова переполняет их, еще только что унылых, радостью. И когда Ирина приходила к ней вот такая, как сегодня — подавленная, заплаканная — несчастная, Марине Сергеевне тут же хотелось чем-нибудь ее обрадовать, какой-нибудь обновой. И сейчас она подумала, что надо сшить Ирине сегодня вечером юбочку, простого фасона, строгую, прямую, но из нового, только что полученного из Японии материала, за которым и в столице модницы толпятся в магазинах. Вот когда Ирина, что называется, цвела и пахла, и сразу становилось заметно, что она и моложе Марины Сергеевны на добрый десяток лет, и собой интересная, и муж ее — самый импозантный среди мужчин их компании — весь вечер не отходит от нее, вместо того, чтобы пригласить танцевать Марину Сергеевну, и за столом рядом с Ириной усядется, как молодожен, и хоть Марина Сергеевна каждый раз старается посадить их врозь, как и положено в приличном обществе, все равно он окажется возле жены, и с ней только и танцует, при этом выхаживает перед Ириной, как индюк, словно не женаты они уже пятнадцать лет, а только встретились и он ее заморочить решил: грудь выставит и ноги переставляет, как пеликан — завлекает. Чего жену завлекать? Ну, а поскольку Ирина моложе была всегда и на вечеринку всегда приходила намарафетинная, а муж Марины Сергеевны, как праздник, и Восьмого марта, и в день ее рождения, если выпадет тот на выходные — непременно отправится на охоту, за двадцать лет, можно сказать, ни на одном празднике с мужем не была, всегда в компании одна, ну, не одна, конечно, но… И Марина Сергеевна любила Ирину в такие вот минуты, когда у той ни косметики на лице, ни улыбки, и, хотя она никогда бы не созналась, ссоры в этом семействе были ей приятны и даже, что уж там греха таить, ссоры в этом любовном дуэте доставляли Марине Сергеевне некоторую радость.

Сейчас Ирина, не гордая и красивая пава, а попавшая в шторм кошка, сидела на кухне, забившись в уголок, такая тихая, грустная… погасшая. Такой Ирине Марина Сергеевна зла не желала.

Ирина, вновь самым нелепым образом изогнув шею, через спину посмотрела в окно на свои темные окна.

— Так что у вас произошло на этот раз? — уже настойчиво спросила Марина Сергеевна, и Ирина неохотно поведала ей фабулу своей — очередной — семейной драмы.

Неделю назад у их уборщицы было день рождения. Ну, все как положено. Скинулись. Купили. Та принесла бутылку водки шефу и две бутылки сухого вина. Им. Да так… кое-чего… колбаски, сыра… И после работы остались минут на сорок. Выпили по пол-стаканчика, посмеялись, пожелали всяких благ, что пришли на ум — и все.

Обычно, как такая посиделка — день рождения или канун праздника — муж Ирины непременно придет ее встречать, и, конечно, женщины его пригласят, усадят, и он сидит, петух на насесте. Шеф с замом пьют у шефа в кабинете, а тут одни женщины и этот… Сияет — всех он осчастливил своим присутствием. Кому он нужен? Девчонки при нем и поболтать не могут. А ей неудобно. Ведь на подарок она за одну себя деньги сдаст, а он заявится якобы случайно и выпьет за троих.

Да нет, ничего она не скрыла. Говорила ему, но раньше, назад дней несколько, когда подарок купили, а тут и сама забыла, вспомнила, когда стали подарок доставать да открытку сочинять. Она бы и сама не осталась, но — опять же — уборщица. Реагирует болезненно, мол, они считают ниже своего достоинства, а она такой же человек, как и все, ну, и так далее.

А он, муж ее ненаглядный, как раз на планерке в тот день был и домой пришел позже ее. И разговора у них никакого не было о той посиделке, чего она боялась, когда домой бежала. И неделя прошла. А он вдруг возьми вчера и вспомни.

— Да, ты говорила, скоро день рождения у вашей уборщицы. Что же вы ее не поздравили?

— Да поздравили в среду.

— Как?

— Да как всех.

— А-а-а!!! — и глаза у него вмиг стали тупые и плоские и полезли из орбит. — Пила! Без мужа! — А-а-а!!! — это его «А-а-а» и сейчас перепонки рвет и виски колет.

— Ну! — Марина Сергеевна плюхнулась на стул и смотрела на Ирину, как на пугало.— Ну, ты!— Она передохнула, словно грудь ей свело, как от спирта. И вновь набрала воздух, собираясь уже что-то сказать, но тут у входной двери позвонили.

Пришла Вера Федоровна, старая приятельница Марины Сергеевны, что одна в их компании была ее лет.

Когда-то Вера Федоровна была женой большого начальника. Были в районе начальники и покрупнее, но даже первый не имел того, что имел ее муж — первому надо было брать у других, этот брал сам — сколько хотел, чего хотел, он был начальником лесничества, охотником; и пушнина, и ягода, и дичь, и мясо диких животных, и всякие там папоротники, ягоды, грибы, и рыба, и икра — все бочками, коробами, сундуками стояло на его огромном подворье. На их даче, больше похожей на маленькое поместье, еще недавно пиршествовали и свои, и все заезжие руководители. Сама Вера Федоровна, вся высохшая, была, конечно, не хозяйкой усадьбы, а рабыней на собственной плантации, и огород был на ней, и теплица, и кухня, и дом свой она скребла и чистила не хуже дворовой девки, и порядок в ее доме был идеальный, ни пылинки, ни соринки, ни одной неубранной вещи — в какое время к ней ни зайди. Да и с гостями за столом она только что считалось, что сидела — все бегала на кухню да в погреб, да в огород. И дети росли барчатами: воды себе сами не нальют. А ведь Вера Федоровна и в лесничестве работала не хуже других. И как только умудрялась она все успевать, невероятно, другая, кажется, давно бы упала замертво, но этой роль хозяйки дома, куда приезжают отдохнуть от трудов праведных и свои, и областные первые лица, и высокие гости из столицы, льстила необычайно, и она считала себя дамой «высшего света», но тут, не так давно, в свете очередного партийного начинания, а именно — борьбы с пьянством и самогоноварением, муж ее засветился на людях в пьяном виде, ну, и чтоб другим неповадно было и Москва чтоб осталась ими довольна, собутыльники с шумом и пафосом его осудили, изгнали из партии, а, соответственно, и с руководящего поста. Теперь муж Веры Федоровны потерянно сидел в небольшой конторке вахтером, а былые друзья ни к ним в гости не ездили, ни к себе не приглашали и вообще как бы были с ними незнакомы, и отторжение от высшего общества Вера Федоровна переживала болезненно. Пожалуй, из былых знакомых, одна лишь Марина Сергеевна по-прежнему с ней приятельствовала, ну, во-первых, упавшая с Олимпа и все себя отбившая при падении Вера Федоровна была ей мила необычайно, а во-вторых, муж Веры Федоровны, дородный холеный, так и хочется сказать, русский барин, высокий, осанистый, при былом его величии ему равных в поселке не было, но и теперь он повадками да внешностью уступал одному лишь мужу Ирины, но в отличие от того о жене своей вспоминал лишь, когда нужно было подать-принести, и Марина Сергеевна и прежде была не лишена его внимания, а уж теперь, когда первые дамы не то что области, но и поселка перестали с ним знаться, Марина Сергеевна в его доме чувствовала себя императрицей, заехавшей на щи к Ломоносову.

А угоститься в тот доме по-прежнему было чем — пусть былой власти у хозяина не стало, но былые знакомства среди простого люда остались; и рыбка, и дичь по-прежнему водились в доме. Когда вся область к тебе гостить не ездит — много ли надо той провизии? И подарки Марине Сергеевне на день рождения муж Веры Федоровны по-прежнему дарил дорогие. Барские. Деньги у этой четы водились по-прежнему. Охотой ли промышлял былой барин или другие какие пути знал, но не бедствовал и в сторожах. Бедствовала одна лишь ущемленная гордость.

Говорила Вера Федоровна негромко, Ирине слов было не разобрать, да ей и неинтересно было, но дверь кухни была как раз напротив двери в маленькую комнату, где шла примерка, и Ирина видела Веру Федоровну в зеркало. Вера Федоровна, не торопясь, обстоятельно разглядывала себя в зеркало, примеряя платье, что сшила ей Марина Сергеевна, все швы просмотрела, все строчки. Потом примерила костюм.

Говор Веры Федоровны был едва слышен, но восторженные восклицания Марины Сергеевны были слышны отчетливо, и Ирина поняла, что примеркой обе остались довольны: и сидит хорошо, и к лицу хорошо.

Наконец, вышли на кухню. Вера Федоровна взяла со стула свою сумку, достала бутылку коньяку.

Марина Сергеевна разулыбалась:

— Ну, как раз в мой новый бар, — и поплыла было в комнату, но Вера Федоровна ее остановила:

— Ты куда это его потащила? Давай его сюда.

Марина Сергеевна стояла на пороге кухни и даже не пыталась скрыть досаду: ей было жаль вот так сразу поставить коньяк на стол, когда он так хорошо бы смотрелся в баре. Она уже представила, как вечером откроет бар, достанет рюмки и угостит… кого-нибудь.

— Как раз для моего нового бара, — Марина Сергеевна попыталась от дверей объяснить ситуацию.

— Дела нам нет до твоего нового бара, — на правах старой приятельницы заявила Вера Федоровна. — Давай его сюда. — Вера Федоровна говорила ровно, монотонно, едва слышно, и легкую улыбку можно было лишь угадать в ее тоне.

А Марина Сергеевна все еще стояла на пороге кухни. Все еще на что-то надеясь… Она была гостеприимна, но и экономна — выпить по рюмочке — она будет рада, но они ведь сейчас рюмочку за рюмочкой… Вот так, сразу, безо всякого повода, без должного гостя, без интересного знакомства — просто так, за здорово живешь, а у нее пустой бар, и в магазинах водка по талонам, все надо доставать, а тут — готовый коньяк. Раньше — кого им удивишь? А теперь, на фоне этого очередного мероприятия, иметь в доме алкоголь стало так престижно…

Нет, не хотелось расставаться Марине Сергеевне с бутылкой коньяку, и она все еще надеялась, что Вера Федоровна войдет в ее положение, но та уже доставала из серванта рюмки.

Марина Сергеевна с сожалением поставила бутылку на стол и сказала Ирине сердито:

— Ну, ты только вздумай сказать своему, что пила у меня коньяк! — Мало того, что бутылку жалко, так еще и этот придет скандал устроит, что она его непорочную жену портит. — Нет! — Марина Сергеевна развернулась к Вере Федоровне, — ну, ты посмотри на нее, — и даже рукой ткнула в сторону Ирины, словно опасалась, что Вера Федоровна найдет кого-то другого на кухне и посмотрит на него. — Посмотри! Жизнь прожила, а до сих пор не уразумела, что мужу выше подола ничего показывать нельзя. Нашла кому правду говорить! Мужу!

Вера Федоровна тихо улыбнулась, или усмехнулась, и не поймешь, и, ничего не сказав, начала расставлять на столе тарелки. Ирине импонировали и сдержанность, и молчаливость Веры Федоровны, но сама она удержаться не смогла и сказала громко, запальчиво, и в голосе ее звякнули недовыплаканные накануне слезы:

— А почему я должна врать? Я ничего не делаю такого, что нужно было бы скрывать!

Вера Федоровна тихо вздохнула, словно вспомнила что-то грустное, и сказала о своем:

— Раньше он пил с радости да гордости, теперь — от обиды да горя.

Вера Федоровна вновь вздохнула и улыбнулась Ирине, мол, неодинока ты в семейных бедах, но, извини, подробностей не будет. Вере Федоровне и в голову не приходило, что все перипетии ее семейной жизни, включая и то, до какого состояния напивается ее муж, Ирина в мельчайших подробностях знает из рассказов Марины Сергеевны. Включая и те некоторые нюансы, что, возможно, и самой Вере Федоровне неизвестны, скажем то, что говорит муж Веры Федоровны Марине Сергеевне, когда Вера Федоровна выходит на кухню и они остаются в комнате одни.

Вера Федоровна вновь улыбнулась, и улыбка ее была спокойная и уверенная, какой и подобает быть у благополучной жены.

— Я тебя сколько учу, — все не поднимала рюмку Марина Сергеевна, словно все еще надеялась, что коньяк вернется в бутылку, — чтобы сохранять мужу здоровье, никогда не говори ему ничего до конца. Купила вещь — покажи, но истинную цену не называй. Назови половину, и хватит с него. Ему все равно дорого покажется. Так нет же. Она для него еще и ценник сбережет. На работе умная, но где надо…

В комнате зазвонил телефон. Длинные резкие гудки сообщали, что Марину Сергеевну вызывает другой город.

Голос Марины Сергеевны сладко запел, в нем в миг не осталось и следа былого раздражения. Сладкий, томный, улыбчивый, можно сказать, сладострастный звук наполнил квартиру.

Вера Федоровна встала, плотно прикрыла дверь.

Ирина усмехнулась в душе, она понимала, что Марина Сергеевна оставила дверь открытой специально, Марина Сергеевна хотела, чтобы подруги насладились ее успехом, и Ирина мельком глянула на Веру Федоровну и по выражению самодовольства, что вдруг появилось на ее обычно ничего не изображающем лице, поняла, что Вера Федоровна думает, что рассказы об интимных встречах с мужчинами подруга доверяет лишь ей и что Ирине любовные связи Марины Сергеевны неведомы. Ирина вновь усмехнулась в душе и молча посочувствовала Марине Сергеевне, которая теперь, когда дверь была закрыта, стала говорить во весь голос, прилагая усилия, чтобы все ее слова и риторические вопросы были слышны на кухне. Но Ирина была в своих мыслях, и разговор Марины Сергеевны ее не интересовал. И так все было ясно. Марине Сергеевне звонил старый возлюбленный, с которым, в отличие от других, у нее был не кратковременный отпускной роман, а весьма продолжительная связь, что длилась худо-бедно, но уже двадцать лет, и с двадцатилетием со дня их знакомства Марину Сергеевну и поздравлял сейчас ее телефонный собеседник. Что очень мило, конечно, но Ирина, хотя и знала весь сюжет романа в интерпретации Марины Сергеевны (и заязку — знакомство на Кавказских минеральных водах, и кульминацию — встречи в Москве, где Марина Сергеевна училась на заочном отделении института, и эпилог — краткие и редкие встречи теперь, когда учеба осталась в прошлом и поездки Марины Сергеевны в Москву стали редкостью), но не находила в данном романе ни красоты, ни притягательности. Как можно любить сразу двоих? Впрочем, Марина Сергеевна никогда и не говорила, что любит мужа, лишь всегда подчеркивала, что при всех своих возможностях она без него не имела бы, практически, ничего — все благосостояние ее дома и безбедная жизнь взрослой дочери — заслуга его и только его. Но… двадцать лет любить одного, а терпеть другого? Нет, подобная ситуация вызывает у Ирины не зависть… Впрочем, ей-то что за дело до чужого романа, — и она вновь повернулась к окну: не зажегся ли свет в ее квартире.

* * *

На другой день Марина Сергеевна встретила Ирину во дворе: вышла за хлебом, и Ирина как раз из булочной домой бежит.

— Ну, что тебе сказал твой благоверный?

Ирина остановилась и сказала чуть растерянно и удивленно:

— Знаешь, а он даже не заметил.

— Вот. Учу тебя учу. Нет, надо же до такого додуматься, чтобы мужу — и правду, — и, махнув рукой на Ирину, побежала в булочную, а то не ровен час, хлеб закончится.