(I)

Мимикрия порядка в беспорядке души. Вот ещё один замечательный повод выбросить мусор на ночь.

Мне вспоминается мягкий скрежет греттиного ключа в замочной скважине. Упавшие на лицо русые волосы, — это она снимает ботинки. Я не двигаюсь, боясь её спугнуть. Гретта достаёт из сумки шарфик, включает мягкий верхний свет и подходит к зеркалу. Покупка ей к лицу. Она улыбается и немного отрывает левую пятку от пола. Я внимаю плавной грации греттиного бедра и прищуриваю правый глаз.

Видение исчезает, и я оказываюсь на балконе с видом на реку. Видать, я заснул не надолго, так как на улице ещё достаточно светло. Прекрасно проводить послеобеденные воскресные часы в компании коктейля в уютном кресле на балконе. Особенно в дождь.

Умывшись, я оделся и спустился на улицу. Прекрасны апрельские вечера. Я переехал в этот город десять лет назад. Достаточно быстро оформив покупку квартиры, перевёз свою старую, но далеко не ветхую мебель, и зажил привычным укладом.

Лишь Гретта приходила в воспоминаниях.

(II)

Я провёл много времени, копаясь в чужом белье. В греттиных ящиках. После её смерти. Поразило письмо некого Поля. Привожу без купюр:

«Я жив лишь мыслью о тебе. Ежесекундно думаю о том, что ты можешь чувствовать, что вызывает твои переживания. Я благодарен судьбе за нашу встречу. Прожил не зря. Твоя грация пантеры, душа и тело, мозг и сердце суть моей жизни. Мои мысли, чувства и преждевременная старость. Многими протоптана тропа к небытию. В независимости от этого, критерии наши физические либо нравственные. Господь и мать обрекли меня на существование. Ты — на жизнь. Давший имеет право отнять. И «страх» отсутствует в лексиконе. В воскресенье я находился на квадратном метре, где вера свела нас. Подкосились колени. Ощутил необратимое начало физического распада. Всё сполна».

Письмо я нашёл через неделю после смерти Гретты. Прости, Поль.

Раввин спешно оборвал речь, стремясь успеть к субботе. Бульдозер, задев соседний памятник, закатал твою могилу. Я не успел бросить землицу на твой гроб. Лишь сжал кулаки, направленные в спину раввина.

(III)

Не так легко привыкнуть к звуку собственной фамилии, имени. Ведь её, фамилию, передразнивают первые пятнадцать лет твоей жизни. Второе звучит в полном объёме до смерти. Эхом. Имя — нечто висящее в воздухе. Я знаю много джонов, майклов, гретт, игорей. Обращаясь к ним по имени, в голове проплывают образы их тёзок, — из жизни, книг, кинофильмов, чьих-то воспоминаний. Что заставляет ухватиться за имя, которое будет (было) связано с каким-то реальным персонажем, прошедшим по экватору твоей души? Или, если подобное происходит в существующем времени?

Градации времени разнятся в языках. И в сознании. Тем более — в реакции индивидуума. Время стирает определённые моменты, добавляя желания. Я не вижу Гретту сумосбродной студенткой, пытающейся устроить дебош в баре на улице Святого Марка. Я ВООБЩЕ её не вижу. Имя становится эквивалентом, синонимом, определённого поступка. Как Иван прост. Майкл — программист. Семён Семёнович — слесарь либо политик. А жесты, жесты!

Не может Пётр грациозно скрыться за поворотом с оттопыринным указательным пальцем в тридцати сантиметрах от виска. На уровне дужки очков. И только Гретта может пройтись мизинцем правой руки от мочки уха, по шее, к изгибу ключицы. Значит, это единственная Гретта. И, единственнен тот Антон, что способен улыбнуться секундной тишине автострады. И в единственном количестве Поль, способный поблагодарить Гретту за то, она внесла смысл в его жизнь.

Жесты и редкие фразы — то, что подводит под общий знаменатель человека и имя.

Ногою пнув скомканный испещрённый словами листок белой бумаги, знаю, что подняв его, Гретта прижала бы этот древесный продукт к сердцу. Как бы я отреагировал на это? Думаю, что с благодарностью и презрением. Никогда не уважал влюблённых в меня женщин. За что такое отношение к себе? Что повлекло подобное отношение к Гретте?

(IV)

Беги, лети, танцуй, изумрудься, весели, расстреливай, умножай, раздражай, разделяй, расстреливай, губи, рожай, время!

Вот Анютка заходит. Сырниками и хачапурями глотку мою запихивает. А я ей: «Гретка, жалко Гретту.» Она же: «Ешь, паразит, совсем исхудал.» Паразит ли я?

Легко плюнуть сифилисом в лик божественный. Сложнее — в юродивый. Поселившись в стране чужой, легко осознать найденное. Сложно простить прожитое.

Гретта дожила до тридцати восьми. Витиевато добравшись из Дрездена. Сюда. В Портленд. Незаполненный талант подолгу не дышит…

Где та грань? То слово? Эта смерть?

Как прыгну с балкона!..