— Я только что обратил внимание на то, что приехав ко мне с утра пораньше, и после этого свалив на работу, ты вернулась вечерком; и я приготовил нам ужин; но мы так ни разу за день и не поебались.

— Это говорит о наших чувствах.

— Ты счастлива?

— Да.

— Как ты себе представляешь счастье в дальнейшем?

— С тобой.

— Совместным?

— Да.

— Конкретней, пожалуйста.

— С тобой до конца жизни. И чтобы у нас были дети.

— И умерли в один день? По самой примитивной схеме. Это я о нас, не о них.

— Возможно, для тебя она и примитивна, но для меня она практически идеальна.

— Идеальная сцена взаимного истязания. Постарайся подсчитать количество синяков, осколков хрусталя, телефонных звонков, инфарктов, обвинений в убиенной молодости, умерших домашних животных, детей-хамов, бутылок виски, банок и бутылок пива, неслучившихся оргазмов, обвинений в измене, измен, лишних килограмм, морщин, болезней, новых линз для очков, клизм, использованных бритвенных лезвий, ваксов и электролизов, прыщей, стирок, использованных и неиспользованных гондонов, спиралей, таблеток от беременности…

Таня ела пасту. Мне казалось, что она наматывает на вилку окровавленных солитеров, в которых плодились капли застывшей спермы. После этого она отрезала маленький кусочек стейка, напоминавший частицу женских половых губ. Красный и трепещащий. Политый соусом, похожий на понос. Ее губы были обрамлены цветом фекалий и крови, на щеках сверкали звезды малофеевского пармежана.

Мне хотелось поднести кусок сырого мяса к твоему рту, чтобы все эти глисты-переростки вылезли через оральное отверстие наружу, и вцепились в этот кровоточащий, словно менструация, огрызок, и тогда бы я истерзал их своим ножом.

Таня объелась и начала пердеть. Пошла отрыжка. Галстуки и ожерелья за соседними столиками стали отворачиваться и шептаться. Я высосал белое из клешни омара, напоминавшей сердце новорожденного. Часы и прически начали общаться, прикрывая ебала салфетками. Официанты сторонились у кухни. Запонки и браслеты дрожали руками и губами-слизняками

Мы встали из-за стола и, не оплатив счет, ушли к ебеням собачим. Дорогу от столика до двери моя рука гладила танькино влагалище. Таких как мы не остановить на входе! Какому ресторанному уроду в этом слепом мире может прийти в его безмозглый череп мысль о том, что у меня и Тани нет ни гроша за душой. У нас, живущих как БОГИ!

Этот ресторан подавал пожравшим хрюням и хрякам лимузин, подвозивший до любой точки города в радиусе дюжины кварталов. В него мы и сели.

В автомобиле было до хрена выпивки, рюмок, кувшинов и льда. Двадцать минут, торча в пробках, мы пили залпом изысканные напитки, но дали водителю на чай двадцать долларов. Время — деньги.

В округе оставалось всего четыре подобных места. Сорок два мы уже успели засрать.

Мы вышли возле чужой многоэтажки. Выебывались. Я и Таня обитали в соседнем тараканнике в квартирке дома о трех этажах.

— Леш, мы не переборщили?

— Наоборот! Ведь мы только начинаем жить! И не впервой!

— Я влюблена!

— Бред!

— Не в бред, а в тебя!

— Ты влюблена в идею быть влюбленной. Если бы вместо меня здесь сейчас находился другой Джо, ты бы пела той же колибри. Клянусь пиздой своей матери!

— Ты не в себе!

— Но пока и не в тебе! Это, как христианство, безыдейная тусовка в церкви, где я раньше снимал баб, пока не встретил тебя. Совершенно нерациональная структура, где духовное совершенство зиждеться на чуждых мыслях и опыте. Структура, в которой возможна только одна личность. Если Бог, это все, что окружает нас, то и мы с тобой БОГИ! Тогда, — все вокруг БОГИ! Нужен ли в таком случае Мессия? Конечно, нет! Ведь он — это мы. Представь себе бруклинских хасидов садящихся в лодки! Мессия — это совершенство, которое можно взрастить в себе посредстом СОЗИДАНИЯ. Что преобразило красножопую обезьяну Адама и Евы? САМОСОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ! Давай подружим Дарвина с Ветхим Заветом. Евреи и мусульмане стараются приблизиться к Богу. Нам это сделать намного проще: научиться пройти некое количество кварталов, никого не задев. Или парить над Бочками на крышах ГОРОДА, штурмовать водоемы их дождей, любить друг друга. А в мыслях о юности уносить за собой простоту и сложность людей.

Я прощаюсь. Пусть твое бабло остается при тебе.

Мы приходим домой и раздеваемся. Только уебище стыдится своего тела. Нравственное уебище. Только оно, и хуем ему подобное.

Но извечные хуюшки. Не так-то просто слинять от бабы, помешанной на сексе. Особенно, когда за душой ни копья. Я не из той породы, что могут, похерив все, собрать чемодан и сесть в ближайший поезд. Я также не из тех, кто уезжает из города.

На следующее утро Танька ушла на работу, а я зарылся с головой под одеяло. Не спалось, не дрочилось, не желалось и не мечталось. Я высунул косматую башку из-под одеяла, нащупал пачку сигарет, пепельницу, зиппо, и закурил. Похмельное утро, не предвещавшее ничего хорошего на все оставшееся существование, медленно оборачивалось обеденным временем. Я встал, налил в кружку пиво, разбил туда же два сырых яйца и, скривив рожу, выпил. Просрался и почистил уши. Подошел к окну. Понравилась погода. Решил пройтись.

Миниатюрная полька в шлепанцах на платформе шла держась за руку двухметрового негра. Ее глаза светились эрекцией. Сколько этих белых, ничего не повидавших в жизни пизд, шляющихся по барам, улицам, метро, вокзалам, музеям, конференциям… Их ведет одно ебанное желание — кончить, и не раз. Зачастую, все это остается в заоблачной дали.

В восемь утра я вышел искать работу. Я побывал на четырех стройках и в восьми ресторанах. И в одном хозяйственном магазине, за что я чуть-было не попал в тюрягу. Все было безмозгло. Венгерская блондинка с всесторонневлюбленным задом покупала краску для стен. Я предложил ей помочь донести это говно до дома за два бакса.

Меня застопили мусора и попросили объяснить ситуацию. Я пропел им байку о голодных жене и сыне. Затем съебался. И подсел к бездомному. Его звали Томом. Он дал мне отхлебнуть пивка. Я купил добавку и бесшумно съебался.

Я был чертовски уставшим. Всю ночь меня носило по городу. Пока Том меня ждал, я уебывал восвояси. Ни хуя кайфового нет в беседе с трезвым уебком. Ну и хуй с ним! Пусь бомжара дрочит восвояси.

— Вали в 39-ое отделение профсоюзов. Они тебе дадут бумагу, которую нужно будет заполнить.

— Вряд ли там у меня отсосут.

— Разве что попросят. Но не давай. Коси под натурала!

— Так я и так не ебусь с мужичьем!

— Ну и мудак!

Больше пиздеть было не о чем. Мое окружение составляли разноцветные бляди и педерасты, а также разноцветные бляди-педерасты.

На следующий день, вновь неопохмелясь, я преодолел 43 отказа из овощных лавок, разносортных пищеблоков, строек, портов, складов, магазинов. Среди них был даже книжный. Но больше всего радовало послание к матери Лютера Кинга из «Нью-Йорк Пост».

Я сел на лавочку рядом с Тринити-Черч и сбил пепел на надгробье Епископа Иоанна.

Жизнь на меня никогда не скупилась. И хоть я и выглядел, как разбитый челнок посреди океана, никто не знал, что мой якорь крепко обнимает корягу, которая невесть откуда взялась в жестокой пучине.

Я вынул из зармана танькин бутерброд и сожрал за две минуты. Кто-то глядел пристально. Я наполнил желудок без малейшего удовольствия. Как же разнятся Таня и ее бутерброды! Как же разнятся трезвый и пьяный Леши!

— Ты опять не нашел работу?

— Хочешь, чтобы я погубил себя на грузоперевозках? Дура! За мной же наследство в пол-миллиона! Правда, хер мы его когда либо увидим. А сейчас мне пора на боковую! Пососи, пожалуйста. И ночь будет спокойной…

Не хрена она не была спокойной. Танька металась как крыса вокруг гармлевского обосранного парадного. Ее мучили кошмары, сквозь сон она лепетала нечленораздельное. Я пригублял водяру, уткнувшись позвоночником в матрас.

Иногда я просыпаюсь только ради того, чтобы почистить зубы, просраться и опохмелиться. А потом вновь завалиться в койку и закрыть глаза. Правда, спать тогда уже не получается. Приходиться, проскрипев половицами, тащить в постель чтиво, курево, зажигалку и пепельницу. И так до прихода Таньки. А Таньки наши быстры! В тот день, в пять часов ее ключ уже совокупляется с дверным замком.

Уставшая после работы Таня, бросила мне бутерброд, скинула платьице и пристроилась рядом. Отпила глоток бренди из моего стакана и, закрыв глаза, свернулась калачиком. Я накрыл ее простыней. Стал жевать бутерброд: ветчина, швейцарский сыр, капуста, скупые помидорные дольки. Все это сельское хозяйство уживалось между двумя кусками сдобной булки. Америка, бля!

Через час Танька продрала глаза, и мы отправились в душ, а затем в гости. На День Рождения к некой Стелле. Эту бабенку, Стелку, я встречал до этого пару раз на каких-то тусовках. Дама она полноватая, но мне нравилась ее мордашка. Кажется, Стелла, держала какую-то маленькую галерейку на Мэдисон и 60-х.

— Не напивайся, только, как всегда, — попросила меня Таня, когда мы подошли к подъезду стелкиного дома. Я промолчал.

На лестничной площадке стояли шум, сигаретный дым, люди, сквознь них просачивались алкогольные пары. Минуя всю эту, не помещявшуюся в апартаментах скудную псевдо-богему, мы зашли в утробу под номером 6К. На встречу выбежала Стелла. Мне понравилось ее декольте.

— Люди, знакомтесь, — заорала она, стараясь перекричать словесно-музыкальную бурду. — Это моя подруга Таня и популярный поэт Алексей Даен!

— Помолчи, Стелла, — я цыкнул на нее. — Я не популярный, а популярные в рекламе не нуждаются. Вот подарок: цветы и текила.

— Брось ты, — начала лепетать в марихуанно-алкогольном бреду Стелла, — я так рада, что вы пришли, что даже места себе не нахожу.

— Найди, прошу тебя, — сказал ей я и потащил за собой Таню к столу с выпивкой.

Компания собралась на редкость говнистая — художественные критики, галлерейщики, хуйдожники и их пасии. Иными словами, — бляди. Приличный человек не способен переносить подобное общество находясь в трезвом виде. Я наполнил пластиковый стакан дешевым Джонни Уолкером и опрокинул. Затем второй, третий. Начали подходить люди.

— Мы были на вашем чтении в Центральной библиотеке, — обратился ко мне, прижимающий к себе толстозадую местечкового вида шлюшку, длинноволосый мудак с выцветшими глазами.

— Поздравляю, — ответил я.

— Нам очень понравилось. Мы были в полном восторге!

— Я вам верю, — парировал я, глядя в их тупые самодовольные врущие рожи.

— Мое имя — Владимир Муравьев. У меня русская галерея на Пятой. Вы, возможно, о ней слышали.

— Был когда-то.

— Прекрасно! Через три недели у меня там будет открытие новой экзпозиции. Не могли бы ли вы выступить там? Минут 15-20…

— Я не думаю, что это понравится художникам, чьи картины вы собираетесь выставить. Тем более, у меня запланирована деловая поездка в Канаду. В Монреаль и Торонто. Так что отложим до следующего раза, — спиздел я и начал разыскивать Таньку среди галдящего сброда Великих Мира Сего.

Таня была уже под парами, да и мои мозги уже прибывали в нужной кондиции. Я прильнул к ней, схватил за попку и поцеловал в рот.

— Пошли нахуй отсюда, — сказал я.

— Тише, тебя могут услышать, — занервничала Танюха.

— Да посмотри же на них, они только и ждут того момента, когда я нажрусь в пизду и пошлю их всех к ебене матери!

— Все, пойдем, пойдем, — запричитала моя девка, и мы поспешно покинули бестолковое самовлюбленное сборище. Ебитесь все конем! Бомонд недоношенный!

Я и Таня прекрасно поебались в ту ночь. А на следующее утро я проснулся, как последний идиот, с утра пораньше, и сел дописывать очередной рассказ. Речь в нем шла о слепой проститутке из Южной Германии, которую изнасиловали и заразили СПИДом в Детройте два джазовых музыканта. Один из них был белый.

С утра меня разбудили соседи. Сверху ли, снизу ли, или по лестничной клетке… Черт их знает. Уверен в одном: будить человека в девять утра с помощью молотка и дрели не гуманно. Шум в похмельное утро равнозначен ранению в руку. С проклятьями в адрес соседий и их родственников я отправился ванную. Через пятнадцать минут я был на улице. Было типичное нью-йоркское лето: 35 по Цельсию, стопроцентная влажность. Воздух можно было пощупать руками. Из подмышек и по спине сочился пот, трусы прилипали к джинсам, жопе и яйцам, на лбу красовалась испарина, капли падали на очки, раздражая и скрывая душную реальность.

Ноги понесли меня в бар. Там можно съесть омлет с беконом, жаренным картофелем и запить это дело пивом. Люблю утреннюю обстановку баров: ни души, чистый сортир, свежевымытые полы, жрачка с чистой сковороды. В такой обстановке меня изнутри и снаружи обволакивают прохлада и вера в осмысленность дней.

Я заказал завтрак и пинту светлого пива. По телевизору вещали об очередных катаклизмах в Азии, рецессии в стране и что-то о новом президенте одной из стран Южной Америки. Скукотища, блядь!

Я взял салфетку и на ней написал «после цикадной ночи \ приятно выпить пива \ в баре на углу \ в прохладе нестроптивой». В книги, подумал, я это никогда не помещу, но салфетке такое настроение придется на пользу. Я спрятал ее в карман. Все для вас, современники и подрастающие поколения! Я, наверное, один из немногих современных литераторов, кто не забыл как использовать в творчестве шариковой ручкой. Во всяком случае, мне хотелось в это верить.

Подоспела еда. Вкуснотища, черт побери! Пошло как дети в школу, как пизда на блядки. Закончив трапезу и по-чешски допив пиво, я решил посетить Метрополитен-музей. Один из моих знакомых художников весьма неплохо отзывался об их новой японской экспозиции. Я спустился в дышащее адской жарой и изматывающей духотой нью-йоркское метро. Любой, кто попадает в него летом, может понять выброшенную штормом на берег рыбу. Через двадцать минут я находился в прохладе музея. Сразу отправился к «японцам». Буддийские статуи прошедших столетий, расставленные по углам залов, как нерадивые ученики, осуждающим взглядом следили за моей походкой. Неуютно. Я вышел из музея, купил у нелегально продававшего пиво мексиканца банку, нашел тенистую полянку в Центральном парке. Лег на траву, открыл поэтический сборник и пиво. И вскоре заснул.

Проснулся пополудни от яркого солнца. Встал, баскетбольно попал банкой с остатками теплого пива в мусорную корзину и зашагал к дому, где в тупом оцепенении сидел перед телевизором до прихода Татьяны. Я не помню, что тогда крутили по ящику. Таня была очень рада увидеть меня трезвым. Я себя трезвым не люблю. Я раздражителен и хамоват. Хорошо, что моя подруга собиралась в гости к знакомой, на порог дома которой меня побаивались пускать после того, как по пьяни я разбил ее торшер от Тиффани. Во всяком случае, мне так рассказывают. Я такого не помню, но стекло Тиффани не люблю, как и все бьющееся. Таня ушла, а я сел за написание стихотворений, предварительно запасшись бутылкой виски.

Так день и прошел. Наутро, перечитав написанное, я понял, что смог создать еще один маленький шедевр. Это означало одно, — тот день удался!

Проснулся, встал, добрел до ванной комнаты и навел минимальный марафет. Хуй в стенном зеркале отражался пипеткой. Зашел на кухню и открыл дверцу холодильника, взял два пива, открыл бутылки и вернулся в койку. Таня уже не спала.

— На, — сказал.

— Ты меня любишь? — спросила, приоткрыв конъюктивитные глаза, моя сожительница.

— Ведь мы же вместе!

— Что для тебя любовь? — она вновь отключила тормоза.

— То же, что и для всех, солнце.

— Поясни.

— Это риторическая хуйня, с малым количеством «несущих». Прости за строительный термин. Это (буду говорить о взаимной любви) — взаимопонимание, взаимокомфорт, секс, доставляющий кайф обоим, взаимоуважение и взаимодоверие. Все просто как смерть.

— А влечение, страсть, влюбленность?

— Это временно. Пей, дурочка, и не пропускай мимо ушей сказанное!

— Значит, любишь?

— За тебя! — мы скрестили бутылки, а затем выпили на брудершафт.

Закурили.

— Промой глазки, пожалуйста, эта херня заразна.

Таня поплелась к раковине, а я случайно уронил пепел на одеяло. Прожег хлопчатобумажную ткань и задушил искры ладонью, которой обнял холодную бутылку. И боль прошла.

— Сегодня выходной, — сказала Татьяна.

— Суббота?

— Она, родная. Ты вчера до пяти утра писал что-то. Я вырубалась, но следила за твоей спиной. С музой подфартило?

— Похоже…

— Что-то запомнил?

— Типа того.

— Зачитай!

— Рыболовные труб крючки \ Смотрят на темные крыши \ Я бы им прописал очки \ Чтоб считали дождя капли.

— Охуительно! Наш город!

— Моя женщина.

Мы допили, слились телами. И я вошел в нее. Надолго. Часы показывали 13:17.

Когда я проснулся, моя голова лежала на ее животе. Мягком и упругом одновременно. Татьянины груди небоскребными шпилями сосков пускали в потолок флюиды секса. Я укусил ее пупок. Таня вздрогнула, и я отправил ее к холодильнику. Тонкая женщина. Проснулась раньше меня и не стала будить, мешать, спать.

— Без тебя бы задохнулся, — выдавил я из тебя, — но и с тобой нехватка кислорода.

Мы сделали по глотку.

— Леш, давай, проведем весь день в постели.

— Уговорила. Неси съедобное в койку. И бутылку бренди. И не забудь лимончик.

Татьяна стала по стойке «смирно», приставила указательный и средний пальцы к виску, отбыла на кухню. Вернулась со всем необходимым…

Благодаря таким женщинам, как Таня, мир все еще держится. Хоть и на соплях.

И вновь мы не одни. Заходят люди, оккупируют диван, кресла, ковер. Треплятся о своем и не моем. Мне плевать, на чьи-то выставки, новые книги. Я не люблю людей. Я боюсь их говора, напыщенности, их, страдающих по спортзалу кошельков, блондинок. Меня тошнит от их самоуверенности. Меня. Ведь я переписываю каждую свою фразу, подношу ее к свету, принюхиваюсь, пока не исчезнут ляпы. Пишу и пью, пью и пишу, редактирую и сплю с самыми красивыми в мире женщинами.

Набралось более двадцати человек. Я в компании трех чувствую себя неуютно. Радовало, что я никого из них хорошо не знал. И не хотел. И не захочу.

Девка в кожаных брюках:

— Алексей, пожалуйста, прочтите нам ваши стихи.

Дура, пить не дает! Но моральный кодекс призывает к ответу:

— Не стихи, а стихотворения!

— Простите…

— Рыжеволосым женщинам прощается все, кроме неумения делать минет!

Подскочила Таня. «Тошнит», — сказал я ей на ухо. Она посоветовала мне потерпеть.

— Здесь журналисты из «Нью-Йорк Таймс». Они собираются написать о тебе.

— Тань, я срал на них. Я, ведь, пишу по-русски. Им, что, публиковать нечего?

— Рыжая! Рыжая! Разденься! — Не сдержался я.

Татьяна заграбастала мои запястья и сунула мое лицо под холодную воду.

— Тань, за что мне эти мучения, камеры, ЛЮДИ? Нелюди? Я не умею поддерживать светский балаган!

— Ты им обязан!

— Чем?

— Они оплачивают твои издания!

— Хуй с ними. Славе предпочитаю спокойствие.

— У тебя слава отсутствует!

— Хуй с ней!

— Именно!

— Выгони их всех, прошу тебя!

— Мы не можем это сделать, — спасовала Таня.

— Ладно, — ответил я.

Я залез на стол, спустил джинсы и стал ссать. На камеры, руки, ноги, лица, чужой надуманный престиж, животы, силиконовые титьки, ключи от иномарок, шеи, туфли, запястья, прически… Я их ненавидел.

Когда все свалили, я слез со стола. Со двора доносились оскорбительные крики. Мне было насрать. Таня сидела в кресле закрыв лицо руками. Я взял пару бутылок и удалился в спальню. Той ночью Татьяна спала в гостиной, а я — сладко.

Таня взяла в аренду автомобиль. Этой сумасшедшей женщине взбрела в голову идея, что меня нужно выгулять на свежем воздухе. Где-то за городской чертой. Как собаку. В семь утра я погрузил себя и бутылки в машину, после чего мы отправились на природу. Обрамленное домами и рекой шоссе сменилось зеленым пейзажем. Кусты-переростки погранично дежурили у обочин. Я прикладывался к горлышку. Татьяна меланхолично перестраивалась из одной полосы в другую.

— Куда мы едем? — спросил я.

— Увидишь.

Исчерпывающий ответ на нериторический вопрос. Учитывая то, что мне было совершенно безразлично куда и надолго ли мы едем. Оказалось, что Татьяна сняла небольшой коттедж на берегу озера. Я не стал спрашивать во сколько это ей встало, ну сумма казалась немалой. Мы вышли из автомобиля, и на нас набросились комары. Мерзкие твари садились на запястья. Я стал отмахиваться и пролил часть пойла на землю. В доме было прохладно и уютно. Старая мебель навивала воспоминания о детстве. Деревянные стены клонили в сон.

Татьяна достала продукты из багажника. Я помог ей принести их на кухню.

— Тань, зачем тебе понадобилась эта кажущаяся идиллия? — спросил я, глядя в окно на олененка.

— Это для тебя. — Танин взгляд источал нежность.

— Валим отсюда.

— Но…

— Прости, это была дурацкая затея.

— Иди куду хочешь, но я остаюсь здесь до завтра. Ты мне становишься противен. Все делаю для и ради тебя, а ты, мудак, ничего и никого не ценишь. Катись ко всем чертям!

Я тихо извинился, проклял себя, взял пластиковый стакан, наполовину наполнил его виски, прилег на диван, уставился на потолочные балки и заснул. Проснувшись, весь вечер и всю ночь извинялся перед Татьяной. Но у меня так и не встал, пока я не допил вторую бутылку.

На следующий день мы уехали домой. В машине я не пил. За сутки, проведенные за городом, я на «природе» так и не побывал, если не считать дорогу от автомобиля к коттеджу и обратно. Деньги на ветер! Лучше бы купила себе бижутерию и сдала бы мои туфли в починку.

По приезду родились строки: Прости, дорогая, мне вычурность чувства…  \ Прости, Татьяна, его вычерность.  \ Ведь на душе бывает так пусто,  \ Что петлей доказать готов искренность…

И Таня расплакалась…

Сначала они попадали на липучку и пищали. Затем, я топил их в унитазе. В кондиционированной тишине я догатывался о фальцете последних стонов. Когда телодвижения прекращались, я доставал из сральника мышеловку-липучку с трупом жертвы и отправлял в недалекий полет по мусоропроводу. Веселее всего это было делать после пол-литра. Мышеловка наполняла квартиру безсознательным писком, а я заполнял пространство тарзановсим ликованием:

— Таня, Танька, еще одну наебали!

Прекрасное развлечение! Это лучше, чем кошару заводить. Парочку утопил, — и день прожит не зря.

После таких побед меня влекло к написаниям описаний. Сев за стол, я жестикулировал новыми фразами, как например: Среди разбитых редких узких стен \ Рождается шестое измеренье \ Жизнь промежуточно лишая перемен \ Пространство измеряется паденьем.

А затем, мы шли в близлежащую лавчонку за новыми мышеловками-липучками. Заходя, по дороге домой, за пивом. И так изо дня в день. Пять дней в неделю я просыпался от мышиного визга. Другие два — от Таниных опохмельных реплик. Чем не жизнь?

По контурам трассы, цивилизация, как мастурбирующий насильник, пряталась за деревьями, похожими на кусты-переростки. Все здесь было не так. Не те поля, не та растительность, слишком чистые буренки. Как всегда, я прикладывался к фляшке. Меня везли на чтение в университет штата Северная Каролина. Кому я там нужен? Почему мне не дают спокойно сидеть дома и работать? Я на второй неделе запоя, неспособен общаться с людьми, не в силах что-либо читать и рассказывать. Меня раздражают студенты-слависты.

С зеркала заднего виденья на паутинке спустился чертик в синих рейтузах и желтом полувере. На нем были остроконечные туфли.

— Ну, что, мудила? — Спросил он.

— Пью.

— Долго не протянешь. Помнишь, что тебе сказал врач?

— Помню.

— А понимаешь?

— Понимаю.

— Поэт хуев!

— Был такой в начале 20-го века.

— А ты на сто лет младше. И тупей того козла. Ведь тебе же сказали, что запой сведет в гроб.

— Они много разного наговорили.

— Помалкивай, от меня можно избавиться только забыв в ленинградском трамвае, куда тебе путь навсегда закрыт.

— Открой.

Чертик взял меня за руку, и мы вылезли через открытое окно едущего автомобиля.

— Полетели! — Отдал команду черт, и мы взвились над автострадой в восточном направлении.

Пролетев несколько миль, уставшие, мы приземлились на пляже. Обессиленный, я растянулся на песке. Болели руки, ноги были ватными. Я лежал и смотрел на пролетающий дирижабль. Людей не было видно.

— Хватит валяться, черт побери! — Крикнул чертенок.

— Уже побрал.

— И то верно, — справедливо заметил рогатый в украинском облачении. — Но там надо перейти океан в брод.

— Это невозможно!

— Со мной все возможно! — Сказал чертик, подпрыгивая на моем сердце.

И мы погрузились в холодную пучину. В Вечность.

Я проснулся под капельницей и белым потолком. Рядом о что-то обсуждали Таня и человек в зеленой униформе. Я закрыл глаза и погрузился в Вечность.