В его имени — скрип мехов, детская сказочность.

Это потом его называли «Бультерьер». Редкая по своему уродству собака, он завел такую за пару месяцев до нашего знакомства, чтобы приплюсовать себе недостающей маскулинности. А тогда это был шершаворукий ангел, выпускник филфака, голубоватая самовлюбленная недоступность на факультете будущих старых дев.

У Бультерьера аттрактивная внешность — крупной, но изящной лепки черты лица, губы и рот большие — с запасом на улыбку, но он их использовал на свои вокальные сентенции, жесткие черные волосы, затянутые в резинку, серьга в ухе — стандартные прибамбасы околотворческой натуры. Его никак нельзя было назвать красивым, но, раз увидев, забыть было невозможно никому.

Мы познакомились у Эльвиры, моей лучшей подруги. Я уже была у нее, когда ей пришла в голову идея вызвать Бультерьера. Сейчас я понимаю, это был чистой воды эксперимент с ее стороны. Она знала мою неприступность и его ветреность. Он пришел, и ему вручили подарок, привезенный из «дойчланда» — резиновый «дилдо». Мы пили чай, и Бультерьер разрешил мне прикоснуться к нему. А потом мы ехали в пустом троллейбусе, и выяснилось, что у нас одинаковые литературные предпочтения. Бультерьер целовал меня у порога и говорил: так целуют девушек, которые любят Борхеса.

После вечера у Эльвиры Буль проявил неожиданную телефонную память — звонил два вечера подряд, при прощании говорил: «целую тебя во все доступные и недоступные места», я возбужденно краснела. Моя инициатива увидеться была напрасна, нечто неуловимое исчезло, мы почувствовали оба, что продолжать не стоит. Тем не менее, он не преминул меня обмануть обещанием позвонить-погулять. Месяцев через пять я отомстила, но ненарочно. Набралась смелости пригласить его в органный зал послушать «Реквием» (никто из друзей не разделял этой моей любви), он с радостью согласился, но я не перезвонила — моя молчаливая тень в лице однокурсника устроила истерику и поплелась за мной. Напрасно — половину похоронной музыки он проспал. На следующий день я столкнулась с Бультерьером на улице — бедный безработный шел за молочком — я опаздывала на пары. Я не очень-то долго ждал твоего звонка, у меня, видишь ли, собака…

Эльвира, удачливая сводня, потащила меня в ночной клуб, — не обижайся, я его тоже пригласила, он хочет почитать твои стихи, захвати. Бедняжечка, имея несчастливый опыт любви с Булем, расставляла силки для меня — он про тебя спрашивал, интересовался — смотрела на реакцию.

Танцы продолжились у Бультерьера в кровати, я его попросила: расскажи что-нибудь… — Я лучше сделаю…

И сделал. Из-за выпитого все было смазано и… Никак. Я лежала слева от него, Эльвира справа, подозрительно тихо. Бультерьерская мама утром принесла нам всем кофе в постель, ничуть не удивившись нестандартности ситуации.

В пьяном облаке и со звоном в ушах я поплелась на зачет, а Эльвира осталась, вероятно, получить свое. Бультерьер меня разочаровал своим телефонным появлением в тот же вечер. Такая предсказуемость меня остудила, но мне хотелось расслышать то невнятное, что он пытался сделать ночью. Во второй раз он включил что-то металлическое и громкое, он еще не знал, что я это делаю тихо.

Через какое-то время мы условились встретиться в Москве. Я приехала туда днем раньше, решила все свои дела, а со следующего пришлось таскаться с Бультерьером. Жалко — большой мальчик не мог даже сориентироваться в метро. Помню, дико его хотелось, но невозможность осуществления любви подхлестывала и заводила. Тогда-то все и завязалось. Столица, холодная и неприветливая путала нас лабиринтами улиц, мы бродили в поисках какого-то эфемерного театра, было пусто и оранжево. Я его уже почти любила и не замечала проявлений трусости и альфонсизма.

Он гладил меня, провожая, в пустом купе, и говорил: я уже по тебе скучаю… Я не спала от возбуждения…

Дома все прокисло, едва начавшись. Бультерьер издавал книгу, он был писатель. Мне оставалось лишь искать многочисленные ошибки в текстах и выслушивать бесконечную ругань в адрес наборщиц и верстальщиц.

Весной, в мае, я написала своему Бультерьеру письмо с объяснениями, оправданиями и прощаниями. Дикий, невообразимый акт. К тому времени у нас — ни общих друзей, кроме Эльвиры, которую он, (тогда я чувствовала, а теперь знаю наверняка) по-дружески раскладывал, ни театров, ни прогулок, ни подарков. Мы были выше этого. Только превосходный надчеловеческий секс.

В вечер отдачи письма сорвалась, позвонила, наплевав на свои бумажные прощания. Он не приехал… В памяти пустая квартира, грустная песенка по MTV, холодный пол, слезы бегут к ушам,

я внушаю себе: н е н у ж н а… н е н у ж н а…

Все лето я его не видела, лишь однажды мой близорукий бог прошествовал мимо, едва обернувшись, и исчез за подворотней. Я была не одна…

Те жаркие дни сопровождались липким и тягучим чувством, бесконечным пивом, тусовочными кабаками и ветреными богемными друзьями.

Одним осенним вечером меня оглушил своей неожиданностью звонок Бультерьера. Он напряженным голосом выведывал, не замужем ли я, какие новости об Эльвире (мы перестали общаться, знала лишь, что живет с одноклассником) — как? она все это время с кем-то встречалась? — негодование. Телефонный контакт был слаб, Бультерьеру пришлось зацепиться за кассету, которую с его подачи купила на Новом Арбате. Кастратное пение. Больная извращенность во всем выискивала что-нибудь эдакое. Так мы оказались снова вместе, благо он жил недалеко от моего института, я приходила за своей долей любви, иногда даже успевала обернуться за перерыв — 50 минут. Кофе, иногда с коньяком, любовь, фон уже не металл, а музыка для избранных — Собинов, Паваротти, Карузо. Все красиво и нежно, стихи…

А был еще Мальчик… Он носил мои планшеты, грунтовал мои холсты. Когда убили мою любимую дворовую собаку Бимку (пьяный вояка застрелил дробью на глазах изумленных детей), он, моя неотступная тень, вызвался быть могильщиком. Дело было зимой, рыть пришлось возле теплотрассы, где помягче. Никогда не забуду безвольно повисшую голову со спаниельими ушами и дорожку крови на снегу… Я уважала Мальчика за его любовь. Она — вера, константа, причисляющая его к цельной личности. Он всегда знал, что я люблю не его.

С Бультерьером мне приходилось быть «мужчиной» — успокаивать, проявлять инициативу, платить. С Мальчиком можно было плакать, нуждаться в защите, слабеть.

«Бультерьером» он стал в один апрельский вечер. Я пришла довольно поздно, торопилась в ночной клуб, там ждали немецкие друзья, звала с собой. Грустное — нет, иди, отдохни сама, провожу, а по дороге — хлоп — не ходи никуда, не разрешаю, ты же меня любишь, сделай так ради меня. Я даже не сомневалась — пойду, тогда прощай. Расстались спокойно, потрусил со своим псом обратно.

На Сумской стрелка с друзьями. В предвкушении интересного вечера идем, болтаем, нас нагоняют гигантские шаги в ритме убийства, хвать, разворот, — остановись, — мне, эй, давай подеремся, — брату моей подруги, — ну же, давай! Парень отступил в темноту, испугавшись собаки, бультерьер, все-таки. Потом оправдывался: да я бы подрался, только ради чего, разбирайтесь сами. Мой любимый псих ко мне: не унижай меня, не уходи, умоляю… Лицо искажено болью. Приволок меня к себе. В постели — ноль, я, конечно, виновата. А он — БУЛЬТЕРЬЕР. Так его окрестили…

Это было началом конца. Меня преследовали кошмары: у меня дома живет полчеловека, он еще жив, но уже начинает разлагаться. Это красиво! — сказал Ты. Мы вместе трактовали это половинчатостью наших отношений. Хорошо — половинчатой полулюбви половинчатый полутруп.

Вспомнилось: я с Тобой лежу в постели, над нашими головами мечи и секиры — дивная коллекция. Вдруг телефонная трель, Ты — да, нет, кися, не сегодня, убегаю, уже в дверях. Дубль два: звоню уже я (дура, я всегда предупреждала о своем появлении) — тот же текст, слово в слово, даже не удосужился проявить творчество.

Кое-как доковыляли к лету. Мой день рождения прошел без Твоего прекрасного присутствия. Ты ненавидел всех моих друзей, «сборище неудачников», мог прийти в самый разгар веселья, послать всех на… и уйти. В белом фраке.

А после было море, три самых счастливых дня в моей жизни. Не было никого и ничего, что бы нам мешало — ни обстоятельств, ни людей, ни бытовых проблем — эдакие парниковые условия. Ты почему-то стал совсем другим — заботливым, ласковым, сорящим деньгами и вниманием. И запрещал мне курить, а мне было так сладко тебе подчиняться. Две соседки — столичные простушки, были свидетельницами нашей любви, они включали музыку погромче (ту самую, кстати, под которую я умирала от одиночества), и мы забывали обо всем.

Новый Свет. У нас был тайный камень в бирюзовой бухте, мы на нем грелись, ныряли, а Ты завидовал его вечности.

Потом, на родине, меня ждал сюрприз у тебя дома. Я пришла без звонка, думала, имею право. Ты открыл не сразу, такой перепуганный, я опустила глаза — стоит женская обувь. Постель разложена, все путем, а вы уже пьете кофе. Ты пригласил и меня, но руки своей суетливостью тебя выдали. Теперь я понимаю, это она — Твоя будущая жена. Если даже нет, какая разница. Другая. Меня поразило, как резво она на Тебя распространила свои собственнические замашки, я с интересом слушала ее советы, как Тебе нужно побыстрее блокировать развивающуюся простуду: следовал длинный перечень весьма банальных процедур. В целом девочка ничего, но с абсолютным отсутствием мысли на лице. На меня она едва посмотрела. Когда мы ее проводили, Ты сказал, что я буду первая, кто узнает, что Ты любишь другую. Я так этого никогда и не услышала.

В один прекрасный момент я забеременела. Это была близость, когда мы оба почувствовали, что теряем друг друга, просачиваемся сквозь пальцы. Я помню день и час. Когда Ты узнал, то настолько испугался, что давал мне денег, проверься, этого не может быть, сорви, пока не поздно. У тебя был обширный опыт в этом вопросе. А я созерцательно терпела. Если не Ты, то хотя бы Твоя часть во мне — извечная бабья инстинктивная страсть. Твой страх перерос в монстра, вынуждающие делать поступки, Тебе, трусливому кролику, не характерные. Стал суетиться и выяснять, почему все это время Ты был у меня тайной любовью, накопал телефон Мальчика — Эльвира постаралась — я вас познакомила, я и разведу — доморощенный маг. Вместе с Мальчиком пришли ко мне, я выбрала, конечно, Тебя. Мы остались вместе, но… Я не женюсь на тебе никогда! Я сломалась, рассказала Мальчику, что беременна от тебя, но, наверное, никогда с Тобой не буду. Он решил примерить на себя маску благородства: — не делай ничего с собой, это будет наш ребенок, только забудь его, он тебя не любит. Никогда.

Так я стала женой. Чужой. Была счастлива только потому, что беременна. Мы сидели в апреле в парке, Ты гладил мой большой живот, малыш толкался. Ты радовался, как окружающие одобрительно на нас смотрят. Кто из них мог бы предположить… Какой извращенный ум додумается до сути? Ты мне пел под гитару, малыш икал и плакал вместе со мной. Ты уже жалел и просил меня расстаться с мужем, и тогда мы будем вместе. А когда родился наш ангелочек — дитя разлуки — через десять дней ты женился. Увы, бультерьеры ведь не могут себе позволить брак по любви, им с самого рождения предначертана плановая вязка.

Ты приходил к нам, брал его на ручки. Вы были так трогательны вместе — Ты большой и сильный мужчина с незрелой слабой душой, и Твой сын — такой маленький и беззащитный. Он практически умещался на двух твоих ладонях, но в нем уже тогда я чувствовала ту силу, которая теперь так нужна мне и которая держит меня в этом мире. Ты называл себя папой, высчитывал по формуле его будущий рост, а когда Ты заговорил о будущем, о том, как ты заберешь нас отсюда, туда, далеко, где ты сейчас, для меня это не имело уже никакого значения. С моей верой и любовью к Тебе умерла я сама.

Митя, Митенька. Наш сын. В его имени — половина твоего имени и треть — моего, объединенные надежной крышей «Тверди». Ему ведь жить.