Сурские сказы
(Собрали и обработали Роман Волков и Сергей Чугунов)

Один раз ночью сидит на воротах городских казак Терентий Рябой, люльку курит. А ночь над городом стоит, звезды в небесах игриво мерцают, месяц рогами покачивает. И тихо так, как перед бурей. Посмотрел казак на виднокрай и видит: огоньки приближаются. — Черти, что ль болотные шалят, — осенил он себя крестным знамением, да два раза Пресвятую Богородицу прочёл. Только не помогает ничего, огоньки город окружают. Надо, думает, за пономарём сходить, он человек знающий, разберётся. Вернулся с ним, а тут уже кто-то в ворота стучится… Казак с пономарём факел зажгли, посмотрели за ворота и крякнули — войско там неисчислимое, верховые и пешие, с пищалями, бердышами и луками татарскими, и казаки яицкие, и башкирцы и черт-те кто разберет.

— Чьи, братцы, будете, пошто ни свет ни заря в ворота тарабаните?

А те в ответ:

— Отворяй! Там разберёмся.

— Там! Нет, уж давай сейчас разберёмся. Вдруг вы какие шалые людишки, мало что ль дурного семени по свету бродит. Покажь документ, а там и поглядим.

И тут из войска выходит бородач в заячьем тулупе и слово молвит:

— Аль не видишь, кто перед тобой, дураком, стоит. Царь Всея земли русской — Петр Третий.

— Таких третьих-вторых, каждый дён по пять человек хаживает.

— Ах ты, пёс шелудивый, попомни мои слова: войду я, будешь со стеной целоваться, да с петлёй обниматься. Ломай ворота, ребята.

Тут у пономаря голос прорезался, он и давай кричать:

— Погоди ломать, не ты ведь строил. Так дела не делаются, надо посоветоваться. Вы до утрени подождите, а там мы общим сходом и порешим чего.

Ну, те и согласились: подождём, говорят, часика два — два с половиной, утро вечера мудренее. Казак пономарю и говорит: Пойдём в каптерку мою зайдём, чего покажу. Все равно прямо сейчас к градоначальнику не пойдём — ночь на дворе, спят люди. Вошли: давай-ка что б не скучать займёмся чем. Сели они на лавку, Терентий достал пару луковиц и фляжку Кузнецкой водки, а пономарь хлеба ломоть. Выпили немножечко, псалтирь прочли, истории комичные друг другу порассказывали. Так и заснули.

Утром проснулись оба от грохота: видать, в ворота опять, не дождавшись ответа, стали барабанить. Глянули со стены, а там — народу еще больше чем ночью были. Тут казак бегом за губернатором кинулся, а пономарь с перепугу подбежал к колоколу, что на воротах висел, и давай в него бить, пока весь город не созвал. Встали на стену губернатор, градоначальник, рядом — капитан-исправник, а с другой стороны — судья.

— Чего надоть? — говорят бородачу.

— Ключик мне от городских ворот в шапку сбросьте, — тот отвечает, — я — ваш государь и освободитель — Царь Петр Третий.

Тут капитан-исправник смекнул, что на самом деле это не царь, а беглый каторжанин, донской казак Емелька Пугач, о котором ему секретные донесения писали. Он и шепнул потихоньку губернатору, что ключик кидать тому не следует. Мол, обман это все и призрачная фикция.

— Врешь ты все, — говорит губернатор.

А Пугачев (это, и правда, он был) видит, что из дырок в воротах да стенах крепостных очень много глаз на него пялятся. Приказал помощнику своему, Хлопуше, подать бочонок с пивом, уселся на него, откроет краник, нацедит себе кружечку и сидит, попивает. Выпьет и опять нальет. А потом говорит:

— Ну, власть мне свой ответ дала, теперь надобно и с народом посудачить. Видали, как казаки мои живут? — И слышит из-за стен только стон «Ух-х!» — То-то. Подати мы не платим, едим вволю, а пьем в два раза больше. И все нам трын трава. Законов у нас нет почти, разве что меня надо слушаться, да командиров моих. Ну и само собой, других людей не обижать, если кто кого обидит, сам накажу. Так вот и живем: день квасим, восемь — пьем. Зато денег у нас, сколько хочешь, и самому хватит, и на бабу, и на детей, и про церкви Божии не забываем. Впустите меня, все жители будете вольными казаками. Казаки, все кто в граде есть все будут хорунжиями. Кто выше хорунжия — все будут войсковыми старшинами. — И слышит из-за стен только стон «Ох-х!»

— Врет он все, — губернатор с ворот кричит. — Никем вы не будете, выпорет всех, как сидоровых коз, только и будете на него ишачить. Баб всех ваших перепортит, а дети будут ему портянки стирать.

— Я не кончил еще, — Пугачев говорит, — коли впустите меня, губернатору пожалую шубу на гагачьем пуху, бабе его восемь отрезов гишпанского бархата, а голове городскому — два-пять шапок серебра и жбан пенного меда на сорок ведер.

Тут наверху слышно стало: призадумалось начальство.

— А мне? — заорал вдруг капитан-исправник. — Ключ-то от городских ворот у меня хранится, чтоб губернатор его не потерял в случае чего.

— А тебе, служивый, подарю козацкую шашку с золотом червлением, отару в чернадцать коз и одну корову голштинской породы.

— А я? — судья тут голос подал. — Мне, чать, это все запротоколировать надо!

— А тебе, диду, дам шесть ульев с пчелами и медом, гусли, восемь башкирских халатов, тисненых золотой парчой и ендову.

— А на храм Божий, — непонятно откуда архиерей выискался, — чтоб Господь Саваоф с небес это все одобрил?

— А тебе, батя, дам тургаментную Библию из Святого града, ножички с бриллиантами и ларец из черного камня, что ангелы с небес сбросили.

Тут бросились все ворота открывать, вышли с хлебом-солью, ворвался Пугачев в город, кого нагайками посек, кого конями потоптал. Но это так, немного, для разумения. Поставил своих казаков градоначальниками, а сам никому ничего не дал, только водки выкатил тридцать шесть бочек.

— Вот, — говорит, — Москву возьму и все, что обещал, выдам. И уехал вместе с войском своим, да еще и добровольцев набрал воз и маленькую тележку. Ну а после, самим понятно, приехали каратели, сослали всех куда водится и дело с концом.

Как голову Пугачеву рубили, все слышали, прошептал:

— Эх, кабы в Пензе остался, шиш бы вы меня взяли.

И в честь того памятник Пугачеву поставили на Московской, где магазин «Будылин».

А еще, старики говорили, что все золото свое, что в дороге награбил, спрятал Емелька как раз в Пензе, в землицу закопал. С той поры все таких ходов там накопали, почище любого метро будет, только так ничего и не сыскали.