Уже почти год я тщательно осваиваю компьютерную программу под с полуцензурным названием «Фотошоп».

Сначала я пытался освоить эту программу в версии 6.0 по учебнику, созданному для данной версии. То есть, 6.0.

«Шесть точка ноль!» — как говорят истинные знатоки, асы компьютера, а не чайники…

Но я — хоть и чайник, — а тоже так говорю… Шесть. Точка. Ноль. Как — «Тройка, семерка, туз…»

…Вот я недавно подумал — зависим ли мы, считающие себя в глубине души вневременными личностями и порождениями тысяч перерождений, от времени? Казалось бы — что нам это время, если мы — вечны по сути? А?

Вроде бы, и ничего… Но что-то со временем все равно меняется… Например — в 19 веке я говорил бы : «Тройка, семерка, туз» и обезумел бы, как то было положено по сценарию, а теперь повторяю тоже три магические слова, но уже модифицированные современностью —: «Шесть, точка, ноль…» — и еще с ума не сошел, хотя симпотмы уже появляются…

С другой стороны, чего искал в жизни Герман? Беспроигрышную комбинацию, некий алгоритм победы… «Тройка, семерка, туз»… Он повторял эти слова, как магическую формулу надеясь, что она ему поможет достичь жизненного успеха… В виде денег…

Мои три заветные слова — «Шесть, точка, ноль…» — это тоже формула, и тоже успеха… И не так уж важно, что денег я уже отчаялся заработать или выиграть, а просто стремлюсь к бесплатному совершенству в области фотографии?

Зависим, зависим мы от времени — но только в форме проявлений, ибо времена — преходящи, а души — неизменны: надежда на обладание желанным заложена в нас свыше…

Но — вернемся к моим мытарствам… К моему безысходному изучению программы Фотошоп. Который — версия 6, точка, ноль…

Помучившись с ней неизвестно сколько ночей и дней, от нее я категорически отказался — да и повод нашелся подходящий и достойный: один знакомый привез мне новую, самую усовершенствованную и продвинутую на пути прогресса версию Фотошопа — да и с учебником впридачу…

И версия, и учебник по ней — назывались одинаково: «7, точка, ноль»

Итак, у меня образовалось: два учебника и две версии этого самого Фотошопа. И это не могло не радовать — ибо из двух уже можно выбирать, а из четырех — даже в два раза больше…

Мне трудно сказать, чем отличалась новая программа от предыдущей — ведь я так никогда ту, предыдущую и не одолел.

Однако, учебник для новой версии оказался еще более невнятным, чем для предыдущей: в нем от читателя требовалось не только знание всех предыдущих версий Фотошопа, но еще и умение печатать вслепую на латинской клавиатуре, ни разу — даже вскользь — не пытаясь взглянуть на клавиши…

Да-да… В учебнике так и было написано в предисловии: «Печатай вслепую, знай все клавиши наизусть, и — не дай Бог — не заглядывай себе под пальцы!»

Такое условие было, возможно, и логичным — но для меня абсолютно неприемлемым…

А потому ясно, что после некоторых смятенных раздумий и окрепшего комплекса неполноценности, изучение учебника 7, точка, ноль… мною было заброшено…

Сначала под благовидными предлогами, вроде пальца с нарывом на заусенце /никакого нарыва, как и заусенца — не было: просто я случайно испачкал палец красными чернилами/, а потом — просто, уже без всяких предлогов, а так — нагло притворяясь человеком, совершено не способным к любому интеллектуальному труду…

Но учебник по Фотошопу версии 7, точка, ноль… — открыл мне негаданную истину: оказалось, что по сравнению с ним прежний учебник — чудо простоты и понятности…

И тогда я, никоим образом не желая отступать от намеченной цели, выбрал в виде компромисса новый, еще никем нехоженый и неосвоенный путь: изучение Фотошопа 7, точка, 0 по учебнику для Фотошопа 6, точка, ноль…

Тут — кстати, в момент принятия решения — в мозгу всплыли строчки из Библии: «Не ищите широких путей — ищите узкие…»

Уже моего пути и придумать было нельзя… И — верно: учить следующую программу по учебнику о программе предыдущей…

То есть, читать историю русской литературы 21 века, находясь в конце девятнадцатого… А?

Впрочем, в случае литературы можно было бы и угадать — просто написать, что все последующие авторы будут ссылаться на гений Пушкина, хотя и говорить, что они выросли из «Шинели» Гоголя…

Короче, встал я на тернистый путь познания, которое — согласно Экклезиасту — умножает скорбь. Умножает скорбь, умножает… И — что интересно — никакие иные арифметические действия, вроде вычитания и деления, на это самое познание не действуют… Хоть и не верится, но — факт!

И тут я и задумался: «А зачем мне знания? Зачем мне Фотошоп, который — пусть и наперекор всему — я, возможно, и смогу одолеть в ближайшие годы?»

— Чтобы овладеть искусством фотографии… — более или менее вразумительно, ответил себе я.

Искусство фотографии…

Два слова, два мира, увязанные в одно понятие…

Впрочем, тут как-то само подумалось… А что я знаю об искусстве? О фотографии? И чем одно отличается от другого или дополняет его?

В руках у меня оказался мой старый альбом, а в нем — фотография… Детсадовская еще… Когда я ходил в среднюю группу…

Я не помню, как делали снимок — ну, видимо, пришел фотограф в клетчатом костюме и галстуке-бабочке /все фотографы и вообще, люди искусства, носили такие вот галстуки…/

Да, пришел этот фотограф — с недовольным лицом но тщательно подбритыми усиками — поставил на треножник свой аппарат и…

Нет, глядя на снимок нельзя сказать, что снимок был быстрым и спонтанным…Нет: сразу видно, насколько тщательно к нему готовились…

Начнем с того, что на фото мы все стоим в три ряда: по восходящей…

Нижний ряд — от бедер до макушек, средний — кто где и как, третий, верхний — тоже, кто где и как, однако заметна во всей этой композиции некая изначальная выстроеность и недюжинная подготовка… Особенно — по нижнему ряду…

Да, начнем — с него… Там — то ли из младшей группы коротышек набрали, то ли всем им ноги отрезали…

Скорее всего, что и отрезали — а то, как бы они так стояли, что все макушки — как по линейке, одной прямой — параллельной к полу линией — прочерчены?

Хотя, может и не резали им ничего — а просто в пол вбили? Как гвозди в доску: длинные — на одну глубину, короткие — на меньшую? И все — снаружи, над доской — как бы и одной величины…

Это не важно уже теперь — как, да что: главное, получилось все так, как и было задумано…

Но только с первым рядом…

Второй ряд уже не отличался безупречностью первого: макушки в нем плясали, как блохи на качелях, хотя и видно было — отбирали по росту и с вниманием, чтобы огромных скачков и в этой линии не было…

Но отбирали — из того, что было… То есть — уже первичный материал был далек от совершенства… Но старались еще, старались — этого не отнять, по инерции после первого ряда не хотелось режиссерам-постановщикам фотографии в грязь лицом ударить…

Но, видимо, человеческие силы, желания, энергия — все они далеко не бесконечны…

К третьему ряду выдохлись творцы, заколачивать кого-то куда-то — нельзя, отрезать — тем более: третий ряд должен стоять так, чтобы всем было видно — вот оно, наше будущее, хоть и неказистое на вид, зато головами потолок подпирает…

А что мы их на стулья поставили — так подите, докажите! Мы стулья давно из игровой вынесли, по местам к столам в столовой поставили и уборщица на скорую руку тряпкой прошлась по всей игровой, чтобы и следов от стульев не осталось…

… Может, я бы и не думал обо всей этой ерунде, если бы не стоял сам во время снимка в том самом третьем ряду и помню до сих пор, как боялся пошевельнуться и упасть со стула…

Помню местами клейкую, но местами и скользкую обивку сиденья из коричневого растресковавшегося кожзаменителя, помню гвоздики с позолоченными ржавеющими шляпками, торчавшими из него…

Все это хорошо помню — и еще смутно то, как нас загоняли на эти стулья и как мы потом с них спрыгивали на неровный линолиум и относили в другую комнату…

Но это все — ерунда: могло и пригрезится… Как говорят — это все за кадром.

А в кадре — три ряда, три волны, и белая стена на фоне… Вот это — осталось до сих пор, а остального — будто всего и не было…

Пригляделся я к фотографии… И не то странно, что я маленький — до сих пор еще, в зеркале себя видя, иное — детское отражение ищу… И очень удивляюсь — почему это оно куда-то сбежало, а на его месте мутнеет некто с бородой и хмуро глядящий исподлобья несколько сонными глазами с набрякшими под ними желтоватыми нижними веками…

Нет, меня иное заставило пристально поглядеть на снимок, и именно — вглядеться в лица обитателей третьего его ряда… Там, между макушек, срезанных кадром, и подбородков, обрезанных им же, среди наскоро причесанных голов и оскально-вынужденых улыбок, заметил я детсадовца, стоящего в середине: лысого и с бородой… И с улыбкой — не заказной, а — весьма даже личной, от которой мороз по щекам и мурашки до пяток…

Ну, что лысый — то и ладно, у нас многих наголо стригли… «Под машинку», называлось… А вот что с бородой и усами…

Послюнил я палец и потер по лицу своего детсадовского товарища из одного со мной ряда…

Мне подумалось: — А вдруг я ему когда по злобности пририсовал эти усы и бороду?

Будь мое детство лет 30 назад, когда шариковые ручки в ходу появились — ни за что не узнать бы мне правды… Но во времена моего детства были только чернильные ручки, перьевые…

То есть, и перьевые тогда были двух сортов: простые и с вечными перьями…

Простые были — перья, надевающиеся на специальные палочки-ручки, их макали в чернильницы и они писали так, как — в народе говорят — пишут только курицы лапами…

Ну, и были — как результат обгона и перегона Америки в виде «Паркера» и прочей буржуазной гнили — ручки из черной пластмассы пуленепробиваемой толщины из-под корпусов которых выглядывали хищными клювами кособокие перья, сделанные из нержавеющей стали…

Возможно, нержавейка и считалась вечной — оттуда и пошло название тех ручек…

Однако, из этих перьев чернила нещадно капали, иногда — пузырились, как слюна на губах припадочного, иногда — напрочь отказывались не только литься, но и поступать в том мизерном объеме, который именно и необходим для писания… И все это счастье было весьма кратковременным — потому что уже через месяц-два эти ручки вдруг начинали течь со всех краев, кроме перьевого, и — пластмасса, такая крепкая на вид, становилась хрупкой, как лепестки засушенной розы…

Возможно, возможно эти перья и были вечными — об этом никто так никогда и не узнал… Но — допустим — они и отвечали своему названию. Что с того?

Зачем, скажите на милость, человеку иметь вечную ручку — или ручку с вечным пером?

Пусть не из плохой пластмассы — а из той же нержавейки делали ручкам корпуса… И тогда бы было все — вечное: и корпус, и перо…

Но! Все равно бы это перо переставало бы писать через какое-то время: кривилось бы, сплющивалось, засорялось бы: вечность же не отрицает наличие болезней и поломок…

Но — положим — кто-то и изобрел бы — такую ручку и перо, которые бы и без поломок были бы вечными… И — что с того? Человек ведь — смертен, так зачем тогда ему иметь что-то вечное?

— А цивилизация? — подумал я. — Она-то…

А что — она? Ведь ей, даже если 50 тыс. лет и набралось бы — разве это не менее песчинки из вечности?

И тут вспомнил я о раскопках в английском городе, славном своими гротами и сырами — Чеддере.

Откапали там один скелет в гроте — весь, что называется, с головы до ног — не растащенный ни голодными почти что доисторическими хищниками, ни — что еще опаснее — любителями старины глубокой…

Соскребли с него — чего уж там не знаю — и выяснили генетический код…

А там, в Чеддере — колледж есть… Да и то понятно — город, все-таки, и в Англии: не все же молодежи сыр местный трескать — надо ж от объедаловки и отвлекаться… Вот, придумали им отвлечение в виде колледжа, униформы и суровой дисциплины в виде розог по пятницам и файф-о-клоков по праздникам…

А в виде самого страшного — после розог — наказания изыскали такое: если провинился — и чеддерем не кормить, и в гроты — не пускать…

Понятно, отчего в этом Чеддере все по струнке ходят, друг с другом здороваются, и если из паба идут — то только в колледж или, на худой конец, в грот — в том случае, если колледж уже закрыт по причине позднего времени…

Так вот… Отрыли скелет а потом, в виде эксперимента — решили и у добровольцев из колледжа взять анализы для определения ДНК — то есть, генетического кода…

Почему именно у народа из колледжа? Ну, тут есть некоторые догадки — а кто еще на такое вот согласится, кроме запуганных розгами учеников? Да еще и в консервативной Англии? Это — первое.

Второе — как мне кажется — так у кого там, в этом Чеддере, еще анализы на ДНК брать, если весь взрослый народ работает в сырном производстве, а от этого «чеддера» такой запах, что у всех работников давно уже генотип изменен в сторону молочнокислых бактерий и прочей сыворотки…

Впрочем, оставлю я свои догадки при себе, а сразу вернусть к историческому эксперименту, который состоялся не так давно и был запечатлен во многих фильмах и фотографиях, а также в статьях серьезных научных журналов…

Итак, своей слюной согласилось поделиться 20 человек: 19 учащихся колледжа и 1 их преподаватель, профессор изящной английской словесности…

При этом было соблюдено одно условие: чтобы все добровольцы были коренными чеддеровчанами…

Отправили анализы не куда-нибудь, а — в Оксфорд… И — что же? Через несколько недель пришел ответ!

И не сам ответ пришел — а принесла комиссия, состоящая из длиннобородых седовласых старцев…

— Есть ответ! — осклабилась комиссия.

— Положительный? — затрепетали добровольцы.

Для одного из вас — да! — захихикали игривые старцы. — Один — вылитый родственник скелета.. И не просто так — а по материнской линии…

— Всего один? — огорчились участники, лихорадочно сглатывая слюну, чтобы ее еще раз не взяли на анализ…

— Один! И это его буду в кино снимать, по мировым унивеситетам возить, суточные выдавать и даже… Даже… Сфотографируют его вместе с нашей королевой!

— Да здравствует королева… — крикнули все!

— Вот… — продолжили оксфордские старцы. — Этому одному — слава, деньги, поездки, а остальным — ничего, кроме запаха чеддера… Как? Хотите узнать — кто этот счастливчик?

— Хотим!!!!!! — заорали все участники эксперимента…

Кроме одного. Профессора колледжа.

Тот — картинно так проведя по волосам ослабевшей от образования рукой, прокурлыкал томно:

— Конечно, хотим… Ведь такой энигматизм — угнетает…

— Сейчас узнаете… — сказал главный из комиссии. — Сейчас…

И — встал столбом, как Гамлет в императорском театре, держащий картинно весьма многозначительную паузу…

— Кхм… Извините… Вопрос хотел задать… — послышался робкий голос из последних рядов.

— Да? — живо откликнулся второй человек в комиссии — председатель и хотел бы ответить, да пауза как в горло вошла, так выходить из него явно не торопилась.

— Слушаю вас, молодой человек.

— А это важно, что кто-то один из нас — по материнской линии родственник скелета?

— Конечно! — радостно наморщил и без того гофрированный лоб, заместитель. — Это очень важно! Теперь мы знаем, что наш современник — настоящий потомок скелета по материнской линии. И — следовательно — признается Галахой*, как настоящий иудей… То есть — не гой*, и потому ему — если что — даже гиюра* проходить не надо…

/*Галаха — что-то вроде самурайского кодекса чести «Бусидо», в результате которого рикша и гейша могут считать своего сына — Мойшей.

*Гой — 1 из 80% тех, кто приехал из России в Израиль после 1990 г.

*Гиюр — процедура перехода из гоя в иудея. Для мужчин — достаточна болезненная./

— А… — заволновались ряды… — Да здравствует королева! Лехаим!

… Понятное дело, после реанимации глава комиссии пришел в себя и сообщил имя победителя.

Им — по чистой случайности — оказался профессор колледжа, который и затеял возню вокруг древнего скелета.

Правда — поговаривали, что данный профессор еще во время своей учебы в захолустном университете познакомился с инопланетянами.

Там — якобы на дружеской вечеринке, устроенной им в честь полного торжества высшего Космического разума он, одурманив запахами многолетней крепости «чеддера» украл машину времени и уехал на ней на 9 тыс. лет назад.

Там он грохнул дубиной своего — скажем, в весьма условной степени — дедушку, спрятал его в недоступной для хищников нише — и вернулся, подлец, назад — ничуть в содеянном не раскаиваясь…

Трудно сказать, насколько эти сплетни верны — распускали их сами, обиженные таким некорректным поведением того, кого они считали джентльменом, инопланетяне — однако факт остается фактом: профессор стал очень богатым и известным человеком, а скелет так и остался скелетом и никакая слава превратиться в человека ему не помогла…

Как и ручке с вечным пером — стать вечной…

… Задумавшись, я все водил слюнявым пальцем по усам и бороде своего бывшего забытого сотоварища — однако, следа чернил не было: а коли и был некий цвет, так все от того, что палец мой был слегка грязноват…

Оставался один выход — признать, что обитатель данного снимка и впрямь отличался от всех нас, тогдашних, лысиной, бородой и усами…

Посмотрев пристальнее, я заметил что данный странный детсадовец имел голову не просто, а как бы заключенную в рамку…

И это обстоятельство, конечно же, опять не могло не сподвигнуть меня на разные — пусть и не самые связные — мысли…

… Еще во времена мятежно-самиздатской юности моей, довелось мне прочитать труды о. П. Флоренского.

Не то, чтобы я был сильно падок на философско-религиозную литературу, однако мир вокруг меня бурлил и, как вулкан брызги лавы, выплескивал некие имена авторов, не знать творения которых было отчего-то нельзя…

То есть — не модно было их не знать, а потому — и постыдно…

Но тут можно было бы сказать даже про стыд не незнания самих трудов, а самого незнания фамилий: да, в те времена было и это…

Тогда, когда в большинстве «интеллигентных» квартир на стенах висели портреты Хемингуэя в свитере и с бородой /в менее-интеллигентных домах в те же времена на стенах висели глянцевые портреты Есенина — с чубом, тростью и трубкой/, на вопрос: «А что вы слышали нового о Ландау и Рихтере?» нельзя было рассеянно ответить: «Ничего… А что — их опять не взяли в МГУ из-за «пятой графы»?*, а, распавшись в сожалениях, сказать о неважном состоянии здоровья того и другого — как минимум, а — как максимум, уточнить вскользь, что Ландау — физик, а Рихтер — пианист…

/*Пятая графа — национальная принадлежность. В духе последних научных открытий — глупая, ибо в ней все могли бы писать без лукавства и утайки: «Все мы — от чеддерского скелета»… /

Понятно, что Ландау — при всем моем уважении — понять я не мог, как ни крути… Так же, как Рихтера — слушать.

Оставалось читать книги авторов, о которых все знали, что они почетны и велики, но лишь смутно догадывались о том, что именно они написали… Именно этим чтением и можно было заработать в те времена хоть и малюсенький, но — авторитет, и такую же по величине — известность образованного человека…

«Иконостас» — не в пример нормальным, настоящим книжкам — в метро читать я не мог: если бы стремился сесть на какое-то время в тюрьму, то мог бы, конечно же… Но я — сам не знаю отчего — именно в тюрьму и не стремился…

Но «Иконостас» был самиздатовский, что понятно… А такие книжки — да в метро…

— А чем отличались самиздатовские книги от обычных ? — такой вопрос мог возникнуть только в наши времена, сегодняшние…

Ксерокопии…

Это теперь — если дома нет, то на работе — всегда пожалуйста… Или — в магазине, на почте, в любой шашлычной — у директора и в сауне — у вахтера…

А тогда ксерокопии делали только на предприятиях государственных, и — чаще всего — настолько закрытых, что они и названия имели зашифрованные, типа — «П/я»

То есть — Почтовый ящик.

Да еще номер потом следовал — получалось не просто П/ я, а П/я, скажем, №1323…

«Почтовый ящик номер тринадцать — двадцать три!»

Нет, не говорили — тысяча триста двадцать три, а с особым шиком и пониманием исключительности выговаривали: «Тринадцать — двадцать три…»

Но — тоже строго секретно, кроме номеров эти фирмы /а их так и называли этим заграничным словом/ имели лиричные названия, типа «Фиалка» или «Рассвет»…

Потому — так и говорили о ком-то: «Он работает на закрытой номерной фирме «Фиалка», в почтовом ящике тринадцать — двадцать три…»

/Звучит почти как: «Фотошоп версия семь точка ноль… Только немного длиннее — но зато по осознанию значимости — одна тональность… И у Фотошопа, и у ящика…/

Итак, самиздатовские книги делались на машинах «Ксерокс» теми, кто был к ним приставлен множить важную, по большей части ворованную где-то за границей — техническую литературу…

Но зарплата у этих ксерокопировщиков была не великая, а оттого они и не брезговали «левыми» заработками, в виде размножения антисоветской и прочей запретной литературы…

Копии делались только с одной стороны листа /не забудем, что бумага была казенная — то есть, бесплатная/, а потому объем любой скопированной книги в два /или больше/ раз превышал ее нормальный объем.

Не забудем так же, что размер А3 был совсем не книжным форматом — журнальным скорее, а потому отксерокопированные книги, даже и переплетенные в коленкоровые обложки, своей исключительностью сразу же вызывали любопытные взгляды посторонних…

Но то — книги, хоть и ксерокопии, но — нечто похожее на всем знакомую книгопечатную продукцию… Чего никак не сказать о еще об одном виде подпольной литературы — в фотографиях…

Помню, впервые жизни я увидел дома — родители у кого-то одолжили на время — фотографическую копию вполне безобидной и вовсе даже незапрещенной книги — «Закон Паркинсона»…

То есть, я увидел огромный сверток, завернутый в несвежую газету, которую прорывали там и тут острые углы листов фотобумаги, на которой — как мне удалось потом убедиться воочию — миллиметровым шрифтом было что-то напечатано…

Не знаю, отчего так — то ли фотобумаги не продавали в магазинах нужного размера, толи с реактивами в стране была напряженка и — вследствие этого полный их дефицит. Однако — в отличие от ксерокопий, отпечатанных на листах необычно большого формата, фотокопии делались на листах формата не только непривычно, но и неприлично маленького… Величиной в ладонь… Подростка. Из племени пигмеев…

Логического объяснения — как я ни старался — найти подобному формату я не мог: отсюда и пришла мысль о дефиците фотореактивов… Ну, а чем еще можно было объяснить подобное издевательство над потенциальным читателем?

Тем, что в карман можно книгу засунуть — настолько она мала? Так карман порвался бы уже от двух страниц оглавления, которые бы — хоть и с трудом — но в него влезли бы… А остальную часть книги пришлось бы в рюкзаке тащить — это то, что не влезло б на тележку с двумя ручками…

И еще одна деталь — бумага, видимо, была ужасного качества: она стремительно желтела, что делали буквы под глянцем совсем уж не читабельными.

И — последняя деталь: эта бумага имела склонность скручиваться в рулон… НО — поскольку ей этого сделать не давали — она с упорством ржавой уже пружины сворачивалась если и не в рулон, то — в жалкое подобие трубочки, которую кто-то безжалостной рукой разрезал пополам…

«Закон Паркинсона» я так и не прочитал: тогда — оттого, что от меня его слишком тщательно прятали, потом — от горьких воспоминаний детства, которые все еще во мне были живы…

Но — зато я прочитал книгу о. П. Флоренского «Иконостас»…

То, что принесли ее мне в чемодане довоенного образца и ссыпали на стол /стол… а со стола страницы ссыпались на пол, покрывая большую часть моей маленькой убогой комнаты/ — об этом я и вспоминать не хочу…

И о том, как я крал у соседки по коммунальной квартире огромную лупу, которую она по нечаянности забыла на кухне: смотрела в тарелку, чтобы горохового супа не перелить — тоже…

Вообще — ни о чем не хочу я говорить и вспоминать, кроме прочитанной книги о. П. Флоренского: а то, можно подумать, зря я ее читал?!

Не стану утомлять читателей пересказом данной книги — дело неблагодарное для всех, принимая в расчет авторские утверждения, мои их толкования и понимание моих толкований читателями, которые о Флоренском слышали только от меня. Скажу сразу: ну, не по нраву всегда мне была система испорченного телефона…

И — все же — остановлюсь на двух фрагментах книги… На будильнике и нимбах…

Если вдуматься — будильник формой похож на нимб, а нимб — своим золотым цветом — на серебряный звон будильника…

Да…

Правда, Флоренский об этом не писал — я просто привел аналогию, которая могла бы ему броситься в глаза, но — не бросилась…

Итак, Флоренский приводит пример, когда человек спит и видит связный сон: вот он идет по лестнице, ведущей на колокольню, поднимается по ней долго и нудно — и потом начинает звонить в колокол. И — просыпается от звона накануне поставленного на нужное время будильника.

Из этого Флоренский делает вывод, что во мне время идет не в нормальную, а обратную сторону, ибо сначала человек слышит звон будильника, а потом уже видит этот свой сон с колокольней…

Я не стану приводить всех объяснений автора — ибо тогда вместо нескольких строчек придется приводить цитаты длинною в страницы, а именно этого мне и не хотелось бы…

Но — поверим на слово о.Павлу: во мне время идет не вперед, а движется — назад…

Второе его утверждение или открытие, если угодно, в том, что он приводит секрет древних иконописцев…

Впрочем, никакого секрета у них не было, а так — свой метод написания иконописных шедевров…

И метод этот, надо сказать, до удивления прост: нужно смотреть на доску, готовую для живописания не как на заготовку иконы, а как на окно из нашего мира в высший мир…

Итак, высушенная, сбитая, пропитанная олифой и покрытая немыслимым количеством слоев грунта доска — для иконописца является прозрачным стеклом, за которым ходят святые и праведники…

И эти самые святые и праведники иногда подходят к стеклу вплотную и, чтобы лучше рассмотреть наш, такой довольно забавный, хоть и гнусноватый мир, прижимаются к нему лицами: то есть, лбами, носами, щеками…

Когда это происходит — задача иконописца взять кисть и обвести сначала контуры лиц и фигур — ну, обрисовать как чужой рисунок по положенной на него кальке — а потом и раскрасить соответственно, отмечая каждую деталь не следуя воображению, а исключительно одной истинной, заоконной реальности…

Просто? Безумно…

Однако — нужно же увидеть святых с той стороны стекла, которое — как ни крути — все же для нас, простых смертных, остается куском обработанной древесины…

… Глядя на свою детсадовскую фотографию, я одновременно вспомнил те два рассуждения о. П. Флоренского и вдруг они, ранее бывшие для меня только разными фрагментами одной книги, вдруг соединились в единое целое…

Ну, не столько даже в целое — сколько начали дополнять друг друга…

Итак, возьмем историю написания иконы…

Нужно увидеть сначала кусок дерева в виде прозрачного стекла, потом — святых, гуляющих в отдалении, а потом дождаться их прихода поближе: тогда бери кисточку и обводи… А потом — раскрашивай… Точнее — для реалистичности заполняй все теми цветами, которые имеют небожители…

… Итак, возьму я кусок дерева…

И долго буду смотреть на него…

Научусь замечать все трещинки, сучки и задоринки, но никогда не увижу куска стекла…

Дерево для меня не станет прозрачным — чего уж говорить о святых, которые только в нем могут стать мне видимы?

Но вот — иконописцы…

Это возможно — молиться годами, ждать — сначала для того, чтобы дерево стало стеклянным, а потом для того, чтобы к нему подошли персонажи твоих будущих икон?

Ну, все возможно — хотя, и не думаю…

… А если идея Флоренского об обратном ходе времени во сне — верна?

Тогда получается, что иконописцы сначала обрисовывали контуры святых, прижимавшихся к окнам, а потом — святые и подходили к этим окнам?

И пусть мне не говорят, переводя на вульгарную понятность обыденности, что художники в воображении представляли святых, а уж потом и запечатлевали их на грунтованных досках…

Нет…

Тут воображение не при чем…

Сначала — колокол, а — потом будильник. Сначала — контуры, а потом — святые…

— Наверное, — подумалось мне. — Иконописцы были первыми в мире фотографами… Ну, да, пленки тогда не было — а чем глаза хуже? Фотоаппаратов еще не изобрели — а чем же тренированная рука с кистью не подходит?

На фотографии — люди, которых мы видим в окошечке аппарата, на иконе — святые, которых можно увидеть в окне доски…

А нимбы, кстати? Почему они всегда круглые?

Нос, прижимаемый к стеклу — хоть и острый, сразу округляется при давлении…

Щеки — круглые — становятся эллипсами…

Значит, квадрат — прижатый к стеклу — вполне даже запросто может стать кругом?

Да… А почему бы и нет?!

Значит, прямоугольная или квадратная рамка — становится кругом… И нимбы, возможно — совсем не такие, как мы видим на иконах, а — квадратные и прямоугольные: такие, скажем, в которой заключено лицо моего бывшего бородато-усатого коллеги по детсаду…

С благодарностью помянув о. П. Флоренского, я срочно забыл о нем и перешел к разглядыванию своей фотографии из альбома…

И — у меня пропала охота валять дурака…

И — в самом деле: можно подумать, что я эту фотографию никогда до этого не видел…

И — главное — никогда не слышал, как мама шепотом говорила много раз папе: «Зачем они Ленина втиснули в третий ряд, будто он — детсадовец… Хоть и неважный был человек — но надо же иметь уважение к праху мертвых?»

… Впрочем, тогда так никто не говорил — ну, что Ленин был не очень хороший человек. Тем более уж — пугливая от прожитой жизни, моя мама…

Нет… Тогда было принято — даже в среде владельцев самых независимых умов, шепотом заявлять:

— Сталин — злодей, но Ленин… Был бы жив Ленин — никакого террора не было бы…

О вы, святые детские уши, не оснащенные пропеллерами для отталкивания подобной чепухи…

Сколько лет я, уже выросшим, повторял эти фразу — и ведь не дурак был, и книг прочитал массу…

Но вот — уже осмелившийся на осуждение и самой КПСС, и великих убийц-адептов ее, на Ленина если грешить и получалось, то как-то стыдливо и весьма подобострастно: это так же, как если бы я ругал картины, отдавая дань таланту их творца-художника…

Итак, сняли нас тогда в детсаду на фото, втиснув портрет Ленина в тонкой рамке… Вроде, он — живее всех живых и детсадовстее всех детсадовцев…

Да, он с нами — он среди нас…

Впрочем, не думаю, что замысел был именно таков…

По тогдашней идеологии, Ленин был — бессмертен… А мы — все остальные — наоборот…

Всякий смертный — только тень… Ну, это и логично — несчастные 60 в среднем лет, проведенные на земле — пустяк не только по сравнению с вечностью, но уже ничто в сравнении с тремя веками…

К тому же — поди еще проживи эти среднестатистические 60 лет: загнуться проще…

Итак — Ленин в нашем ряду? То есть: на нашем фоне? Или — мы на его?

Бессмертие не может быть фоном сиюминутного…

Значит — снимали Ленина, вечного, а мы — сиюминутные — были просто в виде рамки для его портрета. Рамки, которая разраслась тремя рядами напуганных приходом фотографа детей… Нас просто забыли прижать к стеклу — тогда бы рамка у портрета вождя стала круглой…

Очень круглой.

Как — нимб, хотя таковым никогда бы и не стала…

И то верно: откуда бы в нас, столь мимолетных, было взяться вечному свету?!

… Вот так и умирают иллюзии… Находишь старый альбом, в нем — фотографию… Которую ты хранил, несмотря на присутсиве в третьем ряду узкоглазого убийцы…

Хранил, потому что это была твоя память, твоя давняя реальность, вырванная вспышкой фотокамеры из ленивого течения дней, в котором не было ничего, кроме строгого голоса воспитательницы и чая с молоком на полдник, который невозможно было пить без слез…

А тут выясняется, что ты там — просто деталь рамки в портрете безжалостного палача, к которому ты и отношения не имел… Ну, кроме того, что песни пел в его честь на утренниках и стихи с выражением читал: «Когда был Ленин маленький… »

Да… И что теперь делать с фотографией? Выбросить — жаль, все же там меня видно. Оставить? Да… Оставлю я! Оставлю! И — плюну в очередной раз на принципы…

Закрывая альбом и кладя его в ящик комода на чердаке, взял я ключ, которым никогда до того не пользовался, и запер ящик…

Не то страшно, что альбом убежит — намного страшней, если прошлое вылетит и, спустившись с чердака, начнет блуждать по дому, хватая меня за ворот рубашки и пытаясь наградить увядшим, и таким ненавистным мне поцелуем…

Хотя — а чего такого уж ненавистного в детстве? То, что все было черно-белым? Как на фотографии?

Возможно… Вполне…

Спустился я с чердака, сел за компьютер…

Вот и она — моя заветная программа Фотошоп версия семь, точка, ноль…

Надо сказать, замечательная программа: из простого фотоснимка можно столько всего сделать…

Скажем — в картину превратить. Масляную. И — с рамкой.

Или отрезать ненужное, или — ненужное же, но желаемое — присобачить…

Или — сделать красной там, где она должна быть по логике — зеленой.

Или…

Конечно же, вот она — главная функция программы: еще можно просто фотографию стереть, будто ее никогда и не бывало.

Или — состарить, будто ей не два дня, а — тридцать лет…

А что? Очень забавно получается — ты, но уже и не ты как бы, а — твой дедушка… В те самые времена, когда Россия жила страхом и борьбой с мировым империализмом, но — в джинсах. Нет, не Россия в джинсах — а ты…

Хоть и в другой стране теперь — но на состаренном фото: сам себе дедушка, живущий — на нем — в сталинской России… В джинсах…

И время — вспять, как во сне…

Или — как у Флоренского: время наоборот?

И фото состаренное — как икона: ты приблизился к окну в мир, в котором кто-то обрисовывает твои контуры…

Как скальпелем при этом по телу режет, кстати…

Это только спортсменам хорошо: они проплывают четкие дистанции и пробегают от старта до финиша…

Четко зная при этом — какую дистанцию им предстоит покрыть и сколько сил на это выложить.

А мы вот старта — не помним, о финише — не ведаем: сколько нам еще суждено?

То — рамки мы, то — оглавление в книге, то — желтые листы фотографической бумаги, на которой напечатаны невнятные чужие слова…

Говорят, что мы образ и подобие Божье…

Но — это раньше так говорили, еще до начала технического прогресса.

А — теперь как нас называть?

Образами и подобиями? Архаично…

Да и то — зачем говорить несколько расплывчатых слов, определяющих понятие? Если есть одно, но четкое?

Какое?

Фотография…

Или мы, будучи образами и подобиями Бога, являемся чем-то иным?

Нет…

Мы — фотографии…

А Бог — как получается — фотограф…

Он фотографирует самого себя — а потом засовывает нас в программу Фотошоп версия… Да… Ну, не семь, точка, ноль — такой у него еще нету, но в предыдущую, скажем так — засовывает…

Оригиналы — есть, их миллионы, но не это интресно Богу, а — изменять себя в них до неузнаваемости и забавляется своей властью над изображениями!

Видимо, потому одних делает светлее и резче, других — темнее и ужасней, а третьих просто выгибает дугой…

Ну, шутки у Него такие… Забавы — скажем так…

Вот я так подумал, заглянул в свой учебник, что тоже — на компьютере — и стал усердно его читать…

Учебник по Фотошопу версии шесть, точка, ноль…

Хотя и изучаю я Фотошоп версии семь, точка, ноль…

Ну, прямо как у о. П. Флоренского в его «Иконостасе»: версия еше не создана, но я ее изучаю по учебнику предыдущей версии…

Сначала контур — потом святой в окне…

Сначала будильник — потом колокол, к которому шел два часа…

И ничего во всем этом нет странного…

Вот только мучает меня непрестанно одна мысль…

Ну, не одна — а одна из многих, но все же — мучает…

Фотошоп…

Бог вот, например — появился в реальности до него или после?

Или — что еще интереснее: сначала появился мир или Бог?

По о. П. Флоренскому такое получается, что я даже произнести это не могу…

То есть, выходит, что Фотошоп появился до Бога, и лишь потом появился мир…

Ну, и учебник в нем по Фотошопу — с опозданием на одну версию…

Сумасшедший дом получается, если честно…

Хотя, кто сказал, что мы живем в нормальном доме?

Искусство…

Говорят, что оно — создание новой реальности…

Но теперь получается, что сначала создается новая реальность, а лишь потом появляется старая…

Ну, так получается если следовать идеям о. П. Флоренского, которого — только теперь могу это понять и оценить — читал я недаром в молодые годы…

Но что мне интересно, так отчего я так стремлюсь к изучению этого самого Фотошопа? Любой версии, по любому учебнику — но стремлюсь его изучить…

Или я — тот самый святой, то есть — проявленье Божье — что подходит к стеклу и часами, терпеливо глядит на иконописца, обрисовывающего его с макушки до ступней?

Святой?

Я?

Или, еще страшнее подумать об этом — Бог?

Ничего не отвечу — а погружусь в созерцание знакомых букв, повествующих о совсем мне непонятном…

Стану изучать Фотошоп…

Зачем?

Во-первых, потому что я — как образ и подобие — хочу научиться изменять уже свои творения по личному желанию…

Ну, а во-вторых…

Если честно — мне ужасно хочется изучить искусство фотографии…

Оно мне сильно пригодится, когда я — по теории о. П. Флоренского — побегу к колокольне, проснусь от звона будильника и вспомню о том, что я никогда и не переставал быть Богом…

Март 2004