Зоопарк в безлюдное время года
13. September 2004 - 3:00
маленькая повесть
…Уж не знаю, хорошо это или плохо, но я никогда не хотел стать ни ботаником, ни зоологом: от цветов у меня часто случалась аллергия, а зверей я всегда предпочитал видеть на экране телевизора или…
Нет, в клетках мне звери не нравились, хотя и на свободе — тоже: особенно, в непосредственной близости от меня…
Стыдно, конечно, признаться — но если бы мне дали выбирать между свободным зверем или в зверем в клетке /ну, в те времена, скажем, когда еще не было телевидения/, я бы — хотя для виду и поломавшись — выбрал бы зверей в заключении, да еще бы настоял на том, чтобы решетки были прочные а рвы — глубокие и полные воды…
Конечно, при посещении московского зоопарка, я томно вздыхал, глядя по сторонам, а после, поехав оттуда куда-нибудь в гости к друзьям и сидя за стаканом вонючего портвейна, начинал говорить о том, что это — преступление — держать свободолюбивых животных в клетках…
Это — негуманно, это — против всех наших человеческих достоинств, которых — впрочем — никогда в действительности и не было…
Достоинств не было — звери-то, как раз, всегда и были…
Кстати, а зачем я ходил в Зоопарк?
Вопрос — не праздный…
Положим — не любил бы я животных в клетках…
То есть, животных бы любил, но жалел бы их, сидящих в тесных вольерах, униженных и оскорбленных, оторванных от родной флоры и фауны и засунутых по приговору судьбы на Красную Пресню — родину первой революции, весьма сильно после той самой революции загаженную бензиновыми парами…
Еще бы: от одной только близости площади Восстания задохнуться можно было…
Ладно… Жаль тебе животных — не таскайся по Зоопаркам…
Или — если уж так невтерпеж: поезжай в Израиль. Да! Там есть — рядом с Тель-Авивом такой пригород — Рамат-Ган.
И в этом Рамат-Гане — открытый зоопарк-сафари: не звери в клетках, а ты в машине… Катайся себе наздоровье, гляди на свободных зверей — и думай: а насколько крепка твоя клетка-машина?
Эх, и ров бы вокруг нее вырыть — но это только сладкие мечты: кто ж вокруг машины, да еще в окружении страусов и львов, будет вокруг клетки твоей траншею рыть?
Ладно, поставим вопрос по-другому.
Если ты такой гуманист — чего тебя в Зоопарк тянет? Ведь за год пару раз и побываешь… Нет?
Тут — сразу отговорки… Лучшая из которых — детство…
Понятное дело — как что, так сразу в детстве причину искать надо — не прогадаешь, хоть порой и соврешь…
Ну, да… В детстве не сам ты в Зоопарк таскался — родители тебя таскали… Да и не оба. Не вместе — а кто-то один, и — по жребию… Короткую спичку — вытянула мама у папы из кулака — и идет в Зоопарк…
А у папы, между прочим, в кулаке обе спички были короткие…
Да… Так вот — вела тебя мама в Зоопарк…
А что? Больше повести было некуда?
Некуда.
В цирк — билетов не достать, да и дорогие, в кукольный театр Образцова — тоже дорого, и тоже — с билетами сложности.
Но дело даже не в этом…
Когда мама маленькой была, посещение цирка считалось моветоном, а театра Образцова и вовсе еще не было… Значит, куда ее водили? В Зоопарк!
Ее водили в Зоопарк — теперь она тебя ведет… Эдакая эстафета, когда передать нечего: полная преемственность поколений…
Мама — она уже забыла, как сама в детстве боялась животных — даже в клетках, а когда слон писал на сухой песок и поднимались облака вонючего пара — ее тошнило и очень хотелось домой. Или — на худой случай — никогда не рождаться…
Но именно тогда она впервые и свыкалась с мыслью, что она уже родилась, и ее — по этому поводу — домой не отвезут.
А потому в своем длинном платьице с пелеринкой и ходила, волоча ноги в лакированных туфельках и гольфиках по территории Зоопарка, проклиная все на свете и мечтая только о том, что верблюд на нее не плюнет, а тигр — не сожрет…
Да… Маму — водили, став мамой — она тебя водила, а теперь ты — весь якобы истомленный воспоминаниями о прекрасном детстве — пытаясь возродить в себе сладкие воспоминания — едешь в Зоопарк.
А потом часами ходишь по нему, ища свои следы двадцатилетней давности, и следы твоей мамы, папы и прочей родни, которые метафизически еще есть тут, хотя и давно уже были стерты за давностью лет?.. Слишком сладко, чтобы быть правдой…
Ладно… Когда ты со своими детьми поедешь в Зоопарк — тут все ясно: месть… Закон армейской дедовщины: я страдал — теперь вы хлебните…
Но вот один ты пока — зачем катался?
Если отбросить всю ерунду о детстве и прочем — то, зачем?
У меня были разные причины в разные времена…
Ну, например, было время, когда я посещал Зоопарк только осенью и зимой…
Не летом — когда полно народа, мороженщиц, скулящих и орущих детей, новобрачных и женихающихся…
А что? Зоопарк было известное место для свиданий…
На кафе — даже кафе-мороженое, не говоря уж о мясном — денег нет, в кинотеатре — только о войне, да и не без пыток в гестапо… Уж лучше в зоопарке: там хоть навозом и несет, но — если повезет — вы вместе увидите, как павианы сношаются… У них это бывает — и часто…
Ну, она сразу:
— Ой, что это они делают?
Ты:
— Не знаю… А они что-то делают?
Она:
— Да… Что-то делают, но мне не очень ясно — что…
Тут — и задумаешься…
Скажешь:
— Нет, и мне не очень ясно… — она подумает: «Лох необразованный, маменькин сынок… Дожил до шестнадцати лет — а Мопассана не читал… Ему запретили? А чего ж он такой послушный, рохля? Мне вот тоже запретили — а я все двенадцать томов — наизусть…»
Скажешь:
— Да… — она подумает: «Ну, и развратник… Небось, не с одной уже так кувыркался… Эка он пристально, оценивающе на этих обезьян трахающихся глядит: сопоставляет, видать, свой опыт с ихним… Ах ты… Павиан!» — и отряхнет со своего плеча твою руку — которую ты два часа — с самого начала прогулки, между прочим — по миллиметру продвигал к намеченной цели в виде этого самого нежного, округленного, хоть и под колючей нейлоновой блузкой, вожделенного плеча…
Тут любой ответ плох — а потому лучше молчать и тихонько — все так же по миллиметру — перемещать затекшую уже ладонь ближе к ее шее: может, догадается, что ты с ней не на животных пришел смотреть, а у природы — учиться?!..
Нет, это о лете — но я же ходил зимой и осенью: период свиданий давно миновал к тому времени, хотелось одиночества и воспоминаний об этих безгрешных, смешных немного, и очень трепетных свиданиях…
Глуп тот, что скажет, что нельзя в 20 лет испытать сожалений старости…
И не сожалений даже — а просто безжизненного понимания, что все уже прошло, и кануло в Лету, и небо поблекло, и слезы высохли…
Помню, мне было 16, когда закончилась вдруг, разорвалась, упала разбитым кубком первая любовь — и я понял: «Первой — ее уже никогда не будет… Будет вторая, третья… Они — более сильные и настоящие, быть может — будут, но первой любви уже не будет никогда…
И в 70 лет, и в 16 — вспоминать о первой любви одинаково: это как отмечать либо простую годовщину смерти, либо — столетнюю: сколько бы лет ни прошло, а результат в обоих случаях один — человек уже умер. Как и любовь — умерла…
Итак, я ходил гулять в Зоопарк. Зимой и осенью…
Пустые дорожки, пруды с воробьями и утками — но без пеликанов…
Очень много пустых клеток… Очень много…
А на клетках — все так же висят дощечки с названиями животных…
А животных — и нет…
Дощечки только.
Это как в магазине — повесь ценники: масло, сахар, соль… И убери эти товары.
А мы привыкли верить тому, что если ценник есть — то и товар есть… А вот если ценники есть, но нет товара — сразу можно скандал устроить…
Впрочем, об этом в магазинах давно знали: а потому, как товара не было — так и ценники сразу же убирали…
В Зоопарке же — нет, таблички висят. Да и предъявлять претензии не к кому: зверей — нет, а служащих — и подавно…
Думаю, мне тогда нравились именно пустые клетки с табличками…
Пустота клеток давала вселенский размах воображению, которому обычно мешало совпадение содержание табличек с содержимым клеток…
Если проще сказать: «Енотовидная собака» по табличке — всегда являлась енотовидной собакой в клетке, так же как «Страус» — страусом, а «Лев» — львом.
Каждому названию полагались определенные форма, масса, объем и пластика.
А так же — зубы, клыки, крылья, рога и копыта…
Но тут — пустота клеток была подобно пустоте еще не созданного мира, когда есть только идея — но не конкретная форма, и у медведя — почему бы и нет? — может появиться пять хоботов и 11 лап, а у цапли — профиль птеродактиля и размеры мухи…
Собственно, даже такая конкретизация — пусть и устремленная от обычных, привычных нам форм — тоже уже являлась профанацией свободного движения фантазии. И все же — пустота намекала на то, что — возможно — наш мир мог бы получиться и не таким уж несовершенным и костным: во всяком случае, идеи была хорошая и разные — только вот исполнение оказалось неважнецким…
Короче, пустыми клетками зимой и осенью можно объяснить мои частые прогулки по Зоопарку…
А можно — намного проще и короче… Дело в том, что я работал совсем неподалеку оттуда, в автосервисе «Москвич» — минут 10 пешком…
И еще дело в том, что главной художницей Зоопарка работала одна моя знакомая в те самые времена, когда я работал в автосервисе…
То есть, не столько от моего автосервиса до Зоопарка было 10 минут пешком, сколько — 12 минут от моего рабочего места до рабочего места моей знакомой… А если поторопиться — так и все 8…
И, надо сказать, бегал я к этой знакомой довольно часто: как у главного — и, к тому же, единственного художника Зоопарка — у нее была своя мастерская, которая запиралась на ключ, что при нашем с ней не только дружеском общении было большим и неоспоримым плюсом.
И вообще, если вдуматься, были сплошные плюсы: мастерская, ежеквартально — краски и кисти, которые она получала бесплатно и потому ровно половину отдавала мне, ее домовитость по части закуски и выпивки, хотя сама она на работе не ела и не пила.
И еще важным плюсом моей знакомой было то, что она не относилась с презрением к любви в походных условиях мастерской, но даже находила в этом свое очарование…
Или — ей так казалось? Или мне казалось, что ей — казалось?
Если честно — я не сильно задумывался тогда: прибегал, читал пару стихотворений Цветаевой, выпивал стакан ликера, закусывал его черным хлебом с луковицей и говорил, глотая набежавшую горькую отрыжку: «А не поиграть ли нам в Тристана с Изольдой?»
Основной плюс — как ни крути — моей знакомой был в том, что она никогда не отвечала на этот вопрос — а шла закрывать дверь на ключ и стелила на дощатый пол вчерашние и позавчерашние газеты…
Об остальных ее плюсах — а их было еще много — можно закатить речь еще минуты на три, но я все же перейду к минусам, которых у моей знакомой было, как минимум, два…
Что за минусы?
Как я уже сказал — их было два: наручные часы и местоположение ее мастерской…
Часы… Наручные часы из нержавейки, с таким же ремешком — дар скупой заграницы в лице сестры моей знакомой, которая вышла замуж за негра и уехала в сверкающие капиталистические дали государства Бурунди…
У меня, кстати, были марки этой страны — Бурунди… Красивые марки… Со слонами и антилопами…
Я даже своей знакомой не поленился — а принес, показал…
— Красивые марки… — согласилась она. — Но на них многого нет… Например, небоскребов…
— Да… — согласился я. — Но зачем им изображать их небоскребы? Небоскребы — эка невидаль? — во всех развитых странах есть.
Так чего их на марки шлепать? Вот они животных и изображают — привлекают к себе туристов экзотикой…
— Ты прав… — согласилась знакомая…
И, видимо мысленно перенесясь в богатую и сытую жизнь папуасов в небоскребах, ненавязчиво предложила:
— А не поиграть ли нам в Тристана и Изольду?
…Так мы с моей знакомой — да и не только мы одни в Москве — и видели это Бурунди тогда: что-то типа Нью-Йорка, но с антилопами, слонами, гепардами и прочими прелестями еще не загаженных до конца саванны и джунглей…
Итак, наручные часы из нержавейки прислала моей знакомой сестра — с оказией…
Оказией оказался какой-то обкуренный студент из Патриса Лумумбы, который привез эти часы в целлофановом пакете и долго просил у моей знакомой рубль на опохмел, намекая при этом, что на такси от общаги до ее дома он истратил неизмеримо больше…
Рубль она ему дала — но не от наивности, а наоборот: пакет с надписью «Мальборо» стоил тогда в Москве пятерку, о чем студент еще не знал в силу своих немногочисленных контактов с московскими аборигенами…
Итак, моя знакомая получила дорогостоящий целлофановый пакет, с которым она гордо — и на зависть неимущим — ездила в метро на работу, вспоминая строки Маяковского: «Глядите, завидуйте…»
Ну, и часами обзавелась — самыми, что ни на есть, модными…
Во всем западном мире и в Бурунди модными — то есть, такими, какие у нас лишь через десять лет могли бы, при счастливом стечении обстоятельств, в моду войти…
Все было хорошо в этих самых часах, кроме их размера, острых углов на корпусе и браслете, а так же — как ни покажется странным — само их существование.
То есть, существование их в Бурунди, или даже в Москве — владей ими любой человек, кроме моей знакомой — мне бы никак не мешало… Но то, что именно моей знакомой достались именно эти часы — стало источником моих внезапных стрессов и прочих неудобств.
Надо сказать, верно говорит народ: «Счастливые часов не наблюдают…»
Но можно продолжить эту мысль и даже заявить, что счастливые — не наблюдают времени. А времени они не наблюдают, потому что у них нет часов. И поскольку у них нет часов, они не наблюдают времени — а потому и являются счастливыми…
То есть, упрощая логическую цепочку, получим: «Часов нет — счастье есть!»
Не знаю, как у моей знакомой было со счастьем до получения в подарок этих самых часов, этого я не знаю — близость наших отношений пришлась на тот момент, когда она уже являлась владетельницей совершенного часового бурундийского чуда…
Конечно, если бы у меня с этой знакомой были отношения высокие и духовные, как у героев пьесы Б. Шоу «Пигмалион», то часы не играли бы никакой существенной роли…
Но — честно говоря, у меня не было тогда и в мыслях с кем-то из девушек заводить высоких отношений…
Да и пьесу «Пигмалион», при всем желании, повторить на московской земле мне было невозможно: из всего английского языка я знал только «йес, итыз» и «ай вонт ю» — что грозило превращением профессора Пикеринга из профессора-филолога в полного идиота…
Да…
Короче, никакого возвышенного или прочего чувства к своей знакомой я не испытывал, хотя иногда и говорил ей, что она — очень хороший человек и прекрасно меня понимает…
Ей мои слова очень нравились, но, думаю, насчет понимания я ей, все же, бесстыдно льстил… Понимай она меня — даже не прекрасно, а хоть как-нибудь, то сразу бы дала от ворот поворот. И — была бы права: кому нужен самовлюбленный эгоист, с гонором, да который думает не о чувствах других, а о том, как бы ему этими чувствами воспользоваться?..
Хотя, может, она все прекрасно и понимала? И именно поэтому со мной и встречалась?
А что? Жених ее бросил за год до нашей встречи, никого другого — близкого сердцу и воплощающего нескромные девичьи мечты — не нашлось, а тут подвернулся я: человек не назойливый, в душу не лезущий и о высокой любви не говорящий… Пришел, выпил — если есть что, поел — если предложили — ну, и глазом заиграл, давая понять, что уже созрел для походной интимной близости… И ей не разыгрывать Сольвейг, и мне — Фауста: полезная в наши дни экономия времени, иллюзий и надежд…
Итак, часы… Из Бурунди…
Одним из минусов для меня был их металлический блеск… Они как бы всем своим видом гордо заявляли, из какого материала они сделаны… Афишировали, прямо-таки свою принадлежность к механизмам и железу… Да!
На деле, ни до того периода моей жизни, ни после, неприязни и даже ненависти к металлам я не испытывал, но вот тогда…
Дело в том, что работа в автосервисе для меня была не как для Пушкина Михайловское, а как для любого нормального древнегреческого философа высылка с его родного острова, которой почти все они предпочитали смерть…
Ну, а что такое автосервис? Это не просто обилие железа и служение ему… Это — железо, железо и железо… И еще, в довершении всего, несколько железных зубов во рту моего непосредственного начальника — мастера смены Игоря, который постоянно на меня либо орал, либо ехидно измывался…
И — никелированные части машин, которые я должен был тереть до блеска: не дай бог, не все будет зеркально: сразу придет Игорь и начнет матерно разбирать всю мою родословную…
Да… Хромированные части были моим бичом — и часы моей знакомой были тоже хромированного железа: оттого я их и не любил… Как говорят психологи — по ассоциации…
Впрочем, что интересно, не попади я в автосервис — не стал бы я встречаться с этой знакомой…
То есть, пусть это и не бог весть что, но — при столь большом обилии минусов, это было — пожалуй — плюсом. А приятно сознавать, что даже в попадании в ад можно найти хоть свои немудреные плюсы… это слегка утешает… Правда, как обычно, задним числом…
Но — с другой стороны, и автосервис был тем злом в моей ситуации, которое — при выборе иных альтернатив — было меньшим. Притом, что альтернатив особых и не было, а всего лишь одна: высылка за тунеядство из Москвы…
Именно для того, чтобы меня не выслали, моя мама с помощью своих связей устроила меня в автосервис «Москвич» на Красной Пресне.
Мойщиком и антикорозийщиком 4-го разряда…
…Помню я разочарованные лица милиционеров, когда я показал им наконец-то долгожданную справку с места работы /дали ее мне ровно через 10 минут моего прихода в отдел кадров: так директор, мамин знакомый, распорядился/.
Вообще, надо сказать, милиционеров я мог понять: в течении несколько лет мы играли с ними в некие салочки, напоминавшие далеко не человеколюбивые игры Тома и Джерри…
То ли у них там план по тунеядцам был, а в нашем районе метро «Динамо» — районе художественных мастерских соцреалистических классиков и кооперативных домов преуспевающих чиновников — таковых отщепенцев не находилось; то ли однажды определив меня как будущую жертву, не могли стражи порядка отказаться от удовольствия исковеркать мою юную, лишь начинавшуюся тогда жизнь… Не знаю… Однако бегали они за мной по пятам, забыв о привычной им лени, не за страх, не за зарплату даже, а — что и вообще редко для работников правоохранительных органов — за свою совесть…
Ну, за совесть — громко сказано: скажем, что бегали они за что-то наподобие ее…
Как известно, за все в жизни надобно платить: полученную справку я должен был отработать в прямом смысле этого слова — то есть, ходить регулярно на работу и выполнять возложенные на меня ответственные функции мойщика-антикоррозийщика… Да еще не просто там какого завалящего — а почетного 4-го разряда…
Когда я понял — а мамин знакомый — отныне мой непосредственный начальник, Директор автосервиса — на слова был хоть и скуп, но весьма убедителен, я понуро начал готовиться к своему первому рабочему дню…
И вот — первый день, подобно Страшному суду — наступил…
Можно было бы взять больничный, конечно… Симулировать… Или — на худой конец — сломать себе ногу по-настоящему, ударив себя по колену кувалдой или топором…
Но жил я в Москве, никаких полезных инструментов под рукой не было, да и сама возможность прогула работы — хотя бы даже и по уважительной причине, подтвержденными настоящими бланками с подлинными же печатями — исключалась.
Это было оговорено в первом и последнем разговоре с маминым знакомым, который сказал мне, что на работу я должен ходить как положено, и без всяких там…
Я вытянулся по стойке смирно…
Директор пожевал брезгливыми губами, будто дегустируя слова, которые находились у него во рту и, найдя самое из них приличное, завершил:
— Тунеядец, учти — отговорок я не потерплю! Мертвый будешь, а на работу не придешь, уволю по статье за прогул: так и знай!
Я сразу увидел свою смерть — и не столько саму ее, непостижимую, сколько официальную ее часть — похоронную.
Меня несли на кузове старого Москвича — впрочем, замечательно отмытого и антикарозированного мной в последние мгновенья перед кончиной. Играли оркестры — вместо труб у музыкантов в руках были глушители и рули с клаксонами…
Увиденное не могло не вызвать во мне улыбки, что директор воспринял, как личный выпад против него.
— Или, и чтобы завтра — к 8 утра был здесь! Лично проверю!!!! — заорал он. — А ухмыляться будешь, когда до моих лет доживешь и миллион заработаешь…
Я не стал объяснять ему, что дожить до его лет мне, скорее всего не придется, и что в придачу к его годам он заработал не только миллион, но и кучу болезней, врагов и еще — двоих великовозрастных сыновей, которые — дай им только волю — быстренько прогуляют этот миллион… Чем они уже, собственно говоря, успешно и занимаются…
И что, вообще — вот сам он, будучи директором и миллионером, совсем даже не ухмыляется никогда, а только бурчит и ругается с таким кислым выражением лица, будто его только что осудили на 10 лет лишения свободы с конфискацией всего имущества…
Ничего этого я говорить не стал — а вежливо попрощался и вышел из директорского кабинета, мягко закрыв за собою дверь…
И именно на следующий день я начал свою трудовую деятельность… Стоит ли говорить, что дело было осенью, и в первый мой рабочий день погода испортилась: резко похолодало. «На дорогах — лед и гололедица…» — как охарактеризовало подобные климатические условия московское радио…
«Мойка автомашин» — как важно называлось место, в котором я вынужден был теперь работать — представляло собой довольно трогательное зрелище. Некая коробка из железных листов, не без щелей прибитых к железному же каркасу… Три стены — и дверь, как в гараже — поднимается и опускается вручную, со скрипом и не всегда… Стены — ниже крыши метра на полтора — для вентиляции. И — яма для стока воды, небрежно прикрытая ржавой железной решеткой — к тому же, неоднократно паяной-перепаяной.
Мастер — тот самый Игорь с металлическими зубами — встретил меня у ворот, что-то буркнул вроде приветствия или матерного посыла, и — стремительно пошел куда-то, будто забыв о моем существовании…
Благо, территория автосервиса была довольно кургузой — через минуту я уже стоял перед воротами гаражика, которые с трудом пытался открыть Игорь.
Мне сразу эта картина напомнила отчего-то книжку «Хижина дяди Тома», несмотря на то, что Игорь, испачканный машинным маслом — был немного белее героя романа, а гараж — выглядел несколько фундаментальней нищей негритянской хижины…
Зашли внутрь. Было темно, сыро и очень промозгло. Что-то где-то капало, булькало, скрипело и чавкало…
Как я быстро сообразил — чавкало под ногами.
Игорь щелкнул выключателем, и я сразу пожалел о том, что он это сделал: зажглась единственная лампа, свисающая с потолка и таящаяся в некоем матовом шаре, который можно было принять за луну в грозовых облаках или за след ложки меда в бочке дегтя…
— Вот… — сказал Игорь, брезгливо указывая на черный шланг, маслянисто блестевший змеиной чешуей на полу, устало свешивая пасть — увенчанную железным наконечником — в сточную яму.
— Это — твое орудие производства. А здесь…
Он подошел к стене и указал на круглую железную, какие были у старинных умывален, ручку. — Это — кран с горячей водой.
— А с холодной, — спросил, желая показать служебное рвение, я.
— А холодной тут нет! — ответил Игорь, еще раз смерил меня недружелюбным, даже презрительным взглядом, и пошел на выход.
— А как мыть-то? — спросил я, хоть и, находя свой вопрос идиотским, но вполне в моей ситуации оправданным: машин я никогда до сей поры не мыл, в книгах о том — не читал, а потому и не имел никакого представления о том, как вообще их нужно мыть. Эти машины: то ли, как бешенных собак, окатывая из брандсбойда, то ли как младенцев — бережно и нежно.
— Эх, студент… — сплюнул в яму на ходу, скривился Игорь. — Мыть так — как сумеешь. А потом — научишься.
— А если не научусь? — спросил я, загораясь надеждой на то, что такого неумеху как я, скорее всего, быстро выгонят с поста мойщика из-за профессиональной непригодности.
— Ну… — еще раз смачно сплюнул Игорь. — И не учись — дело не мое. Не я тебя брал на работу… По блату… Директорский стукач!
И он, переполненный злобой и праведным негодованием, выбежал из гаража, как кусок жеваной бумаги из плевательной трубки…
…Первый день был весьма странным и, я бы даже сказал, мистическим в какой-то мере…
Начнем с того, что приехала первая машина, а я стоял, разинув рот, и смотрел в ту сторону, куда ушел Игорь.
О чем я думал?
Ну, о том, что и директор меня терпеть не может, а теперь еще и Игорь — а, значит, и все остальные — считают меня директорским стукачом.
Что бросить эту работу я не могу — иначе меня сразу же вышлют из Москвы, что мне очень холодно, одиноко и хочется плакать, но в 23 года, да еще будучи мужчиной — плакать некрасиво, недостойно и — главное — без толку… Что…
Но тут и подъехала эта самая первая машина — желтенький Москвич и, хрюкая и астматично задыхаясь, пронзительно загудел.
Я отошел к стене — туда, где был кран — и машина въехала в гараж, остановившись точно над ямой: было ясно, что водитель — в отличие меня не новичок, и он знает, что делает.
Из машины вышел мужчина, одетый в форму полковника милиции…
Моложавый довольно, нарочито-молодцеватый, он не вызывал своим видом неприязненных чувств — хотя и теплых, если честно, в силу своей кастовой принадлежности, вызвать не мог. У меня, во всяком случае.
— Еще не переоделся? — спросил он меня по-свойски, будто мы с ним были сто лет знакомы. — Как бы Виталька не рассердился на опоздание…
— Что? — спросил я.
— Нет, я — ничего! — отрицательно замахал руками полковник. — Конечно, это вам тут виднее. Просто я про Витальку, шеф… Ну, сам все понимаешь…
Если я и был секунду назад признаться в том, что не знаю, кто такой Виталька, от чего он там еще должен рассердиться, а если и рассердится — то мне на его сердитость глубоко плевать, и что я вообще тут — новенький, и что меня взял на работу директор…
/Нет, ну про директора я бы не стал говорить — но все остальное у меня вертелось уже в голове… /
Да, я был готов уже капитулировать — однако, после магических слов «шеф» и «понимаешь» вдруг осознал, что попал в некую очень интересную игру, в которой карт на стол не выкладывают, а живут в ней по ее законам — то есть, по полному импровизированию их.
— Сейчас сделаю… — сказал я, неосознанно огрубляя свой голос до нижних нот, и — сплюнул, подражая единственному знакомому мне по повадкам представителю автосервиса — Игорю — в сточную яму.
Потом пошарил лихорадочно в своей памяти — чтобы найти нечто, лексически подходящее под продолжение плевка и — утробно квакнул:
— Не боись…
Полковник — а он должен был быть по должности хоть небольшим знатоком человеческих душ — благодарно мне улыбнулся и вышел из гаража, постоянно извиняясь и охая…
И его можно было понять: бородатый, в цивильной — хоть и не бог весть какой одежде я — по его знанию жизни, людей и самого автосервиса — мог находиться везде, где угодно — от КПЗ до читального зала Ленинки — но только не здесь…
Но мое, пусть и неловкое — «не боись» — должно было стать как бы моим пропуском в мир, где всесильный полковник оказывался простым и ничтожным просителем, а я — преследуемый еще вчера его коллегами куда ниже, чем у него, ранга — шефом, Сфинксом, во власти которого пропустить просителя в святилище-гараж к грозному богу Витальке, или — остановить преградить ему путь к вечной истине, носящей столь банальное, но величественное имя.
…Уж не знаю, как я помыл машину — побрызгал кое-как, в точности не зная, куда надо брызгать…
Пара от горячей воды было столько, что я не только машины видеть не мог — но и самой руки своей со шлангом: если видимость и могла быть минусовой, то лишь в одном месте на свете — в том самом гараже. На моем тогдашнем рабочем месте.
Блуждая в клубах пара — и не клубах даже, а в материи, похожей на волокна, рожденные извержением вулкана, я улыбался, радуясь своей несомненной находчивости в случае с полковником…
Я даже не думал о том, что промок насквозь, от ботинок до бороды, и что мне еще остается провести почти 12 часов в этом, прямо скажем, не самом приятном и теплом месте…
Мне было ужасно приятно, оттого что вот, все меня называют непрактичным, неприспособленным к жизни — а я самого полковника убедил в том, что мойщик тут — я. Я — а не кто-нибудь другой!
Потом я выключил воду и позвал полковника, ожидавшего по соседству — вывезти машину…
Сам я машину водить не умел, прав водительских и тем более не имел — хотя все это и предусматривалось, как бы, занимаемой мною должностью…
Полковник отважно вошел в пар и вдруг протянул мне руку… Для рукопожатия. Я — удивился… И даже — оторопел…
Во-первых, мне всегда казалось, что даже в домашней обстановке — кроме членов семьи и близких родственников — полковники, да еще особенно — милиции, всегда отдают честь.
Во-вторых, мои смутные представления о сфере общественных услуг, в которой я теперь работал, не предполагали человеческих отношений между клиентами и работниками…
И, в-третьих, не забудем, что это был мой первый рабочий день — так что оторопеть я был готов от всего, даже от менее значительного происшествия.
Руку протянутую я пожал, хотя и вспомнил тут же, что жандармам раньше порядочные люди руки не подавали… Я, считая себя порядочным, тоже руки не подал бы — но не пожимать протянутую руку? Это, на мой взгляд, было бы тоже — непорядочным.
Короче, пожал я вялую полковничью руку, и что-то меня царапнуло по ладони… И — оно же, что царапнуло — потом к ней прилипло…
Я машинально отдернул руку, как от горячей сковородки, и уставился на ладонь: даже в клубах пара было видно, что на ней лежит вчетверо свернутая рублевая бумажка — она-то и оцарапала меня одним из своих острых углов…
Тут в моем мозгу прокрутилась за долю секунды целая кинолента,
В ней были крестоносцы, пытки, провокаторы царской охранки, мученики за свободу и я, на которого карательные органы всех времен и народов повели охоту в лице полковника — явно же их всех единого представителя…
С нечеловеческой ловкостью я успел поймать ладонь полковника и прижать к ней злополучный рубль.
Тот — с не меньшим проворством — свою руку выдернул, и рубль остался у меня…
Я..
Он…
При этом оба мы очень быстро вертели головами в разные стороны, испуганно проверяя — не следит ли за нами кто…
Первым сдался полковник.
— Возьми, ну? — жалобно попросил он. — А то если кто увидит…
— Так мне не надо… Рубля… — заверил шепотом я.
— И мне не надо… — выдохнул полковник. — А раз мне не надо — так возьми его себе…
— И мне не надо… — соврал я. — Я за зарплату тут работаю…
Настолько я был наивным, что и сам свято верил в то, что говорю…
— И я за зарплату! — вдруг гордо прошипел полковник, который — по всей видимости был не столько наивным, сколько идеологически-подкованным и осторожным. — И даже без нее служил бы своей Родине…
— А я…
— Мне еще долго ждать? — просвистел чей-то неприятный, расхлябанный голос — и вслед за ним в пар вошел некто плюгавого вида, в грязном комбинезоне и с лицом, похожий на блин — но сильно обкусанный по краям и внутри…
— Виталик? — чуть не заплакал полковник.
— Цигель-цигель… — сказал недоеденный блин по имени Виталик и показал на руку, где у него когда-то, видимо, были часы — а теперь топорщились рыжие волосы… — Я сколько ждать могу?
Голоса он не повысил — но полковник был выучен отлично и все мог понять по интонации.
— Я… — вытянулся вдруг он по стойке смирно. — Я понимаю… Но что я сделать могу, если этот… мойщик…, он кивнул в мою сторону головой. — Не хочет?
— Чего? — удивился блин, привыкший ко всему в автосервисе, кроме — возможно — половых извращений, которые привели к разрушению библейскую Гоморру.
— Чего он не хочет?
И глаза его — до того блеклые и невыразительно — маслянисто засветились.
— Рубля…
— Так рубля и я не хочу — мне четвертной лучше… — начал было Блин и осекся на полуслове.
— Это как — он таксу не берет?
— Да…
— Парень… — обратился он ко мне таким железным тоном, что я чуть сам — как полковник только сто — не встал с руками по швам.
— Ты мне работу не порти, график не срывай — возьми у человека свое и не задерживай! И — что б машина через секунду у меня на подъемнике стояла, иначе…
Что будет, если окажется «иначе» — мы с полковником не узнали: Виталик-Блин растворился где-то, выйдя из пара — и голос его скрылся вместе с его фигурой. Ну, возможно, на мгновение позже…
Если вдуматься — вот тут и свершилась истинная революция сознания: механик, то есть рабочий — шикнул, и мы — страж порядка и я, нарушитель и ненавистник этого самого порядка — вдруг от конфликта перешли к пониманию.
— Взял?
— Да… — сказал я, ежась от многих мыслей, но — более всего — от одной. Той, что рубль мне, данный как лакею в виде чаевых, нисколько не приятен, даже наоборот — в том случае, конечно, если меня за него не посадят…
— Ну, тогда я беру машину? — отчего-то спросил полковник.
— Так давно пора! — ответил я деловито. Пряча заработанный рубль в карман и ухмыляясь презрительной улыбкой Виталика-Блина, которую я решился с недавнего времени копировать.
Таким был мой первый день на мойке…
Первый день запомнился этим самым первым рублем, первыми чаевыми — и первым холодом, которого я до тех пор еще никогда не испытывал…
Я был мокрым с головы до пят, некоторые части тела покрывались просто инеем, а остальные прочие — и их было в большинстве — просто застывали, превращаясь в лед…
К 12 часам дня, окончательно посинев и заработав 7 рублей, я стоял у стенки, привалившись спиной к неработающей батарее и сам для себя делал вид, что греюсь…
Машин после обеда не было — но оставаться мне нужно было до 8 часов вечера… Ведь — рабочее место пусто не бывает…
Да… Но еще тот день мне запомнился тем же, чем для всего человечества — день грехопадения его прародителей.
Надо сказать, я всегда думал о себе как о человеке хоть и склочного характера, однако высоких помыслов и небесных душевных устремлений. Знакомых фарцовщиков, с которыми я выпивал исключительно на их деньги, скажем, в душе я презирал за материалистичность, продажность и — чего уж греха таить — за умение зарабатывать деньги.
Но в первый свой рабочий день в автосервисе я заметил в себе непомерную, поразительную жажду денег, которая захлестнула мой идеализм как волна корабль на картине художника Айвазовского «Девятый вал».
В тот день, дрожа от холода, я грел себя мечтами о будущих рублях, и мозг мой щелкал, подобно арифмометру, который забыли в положенное время смазать машинным маслом.
Через два дня — в свою смену — я уже был одет в фартук, сшитый из поносного цвета клеенки, купленной в аптеке.
Я обзавелся сапогами, в которых хоть и хлюпала вода, однако не могла намочить ног, укутанные в несколько шерстяных носок, обмотанных полиэтиленовыми пакетами.
Еще через два дня, морально устав от подсчета денег, которые я уже заработал и смогу заработать в ближайшие 348 лет, я дал себе клятву тратить все заработано до последней копейки так, чтобы после выходного у меня оставалось 5 копеек на метро — чтобы доехать до Красной Пресни…
А еще через полгода — я стал профессиональным мойщиком и антикорозийщиком машин: некой помесью Остапа Бендера и телеведущего Якубовича /их роднило уже даже то, что первый появился задолго до моей рабочей карьеры, тогда как второй — намного позже/.
Я достал через знакомых красивые флаконы из-под заграничных шампуней для мойки машин, где на этикетках сверкали хромом «Феррари» и прочие «Форды» и «Рено». Это были флаконы из мира формулы 1, о котором в те времена мы знали только, что она — одна, и она — формула богатства и процветания.
Понятно, что во флаконах я разбавлял водой стиральный порошок, но это понятно было только мне — наивным и трепетно-влюбленным в свои машины клиентам сервиса хотелось приобщить их любимиц к мировой заповедной роскоши, и потому — уже зная перечень моих внештатных услуг — угодливо просили:
— А нельзя ли помыть с шампунем от Феррари?
— Можно! — отвечал я. — Три рубля!
— Конечно, конечно… Вот вы в тот раз мне машину помыли — так она месяц блестела, как новая. За качество я согласен платить… Эх, что ни говори, а умеют они там на Западе делать…
Но мысль моя не спала… Флаконы — хорошо, но мне хотелось дойти до вершины в своем деле — то есть, в мошенничестве — а потому однажды — как Менделеев во сне свою таблицу — я увидел во сне новый шампунь, который должен был затмить все прежние…
Первым делом — по моей просьбе — моя жена — студентка фармацевтического факультета Меда — принесла мне бутылку сине-зеленого стекла со срезанной сургучной печатью. Печать она тоже принесла — нашла в мусорной корзине.
Оставалось дело за малым — налить воды и испитую заварку из чайника, процедив ее через ситечко.
— Если хотите… — говорил я на следующий день своему постоянному клиенту — тренеру сборной СССР по волейболу — мне тут контрабандой доставили из Австралии новый шампунь, который очень сильно сохраняет краску.
— Да? — щелкал кадыком тренер. — Был я в Австралии. И верно — ни одной ржавой машины. А что это за шампунь? На какой основе?
— На основе мочи кенгуру в период их полового созревания… — отвечал я.
— Да… морщил лоб тренер. — Такое — только в Австралии придумают. Там — наука. И — сколько?
— Для вас — 5.
— А для остальных? — теша себя иллюзией исключительности, а, потому сладко улыбаясь, спрашивал тренер.
— 7!
— Мало берешь… Мало… — лучился тренер, протягивая мне синюю бумажку. — Ты с них десять бери — такой шампунь, что его даже в цековском гараже, наверное, не найдешь…
Однажды приехал на мойку мой знакомый. Из прежней, эстетско-бедствующей жизни.
То есть бедствовал — я, а он — благополучно эстетствовал, однако это совсем не мешало нашему общению.
— Это ты? — спросил он меня, краснея от неловкости. — Не ожидал…
Я тоже покраснел — но не от неловкости, а от понимания, что даже рубля мне не видать, как своих ушей. То есть, и я не взял бы — да и знакомый все равно не даст. Короче, гнилой клиент.
— Я, да… Работаю…
И я рассказал ему всю поднаготную моего устройства в автосервис.
— Мне бы машину помыть надо… — выслушав мой рассказ, переминаясь с ноги на ногу, робко заметил знакомый.
Я стал неторопливо мыть машину, а знакомый — в качестве компенсации за мою эксплуатацию — в это время рассказывал мне последние сплетни о наших общих знакомых.
— А вот она… Ты прикинь! Работает художницей в зоопарке…
— Да? Правда?
Я вспомнил ее. Когда-то мы с ней даже кокетничали. Но до большего дело не дошло. А почему, кстати, не дошло? Этого я вспомнить не мог…
— А этот… Ну, с бородой козлиной. Ты его помнишь. Он — скульптуры солдат теперь шарашит. Лауреат Премии Ленкома…
Но я не слушал знакомого — я все пытался вспомнить, отчего же с Ней у нас так ничего серьезного и не было. Вроде, все к тому шло…
Домыв машину, я вытер руки о передник — только еще больше их намочив — и протянул руку знакомому. Попрощаться.
Он резко дернулся в сторону и, чуть не плача — протянул мне рублевую бумажку.
— Ты что? — оскорбился я. — Как ты можешь?
— Я и не могу… — признался знакомый. — Да машина — отца, а он сказал, что мойщику — рубль!
— Так себе оставь! — посоветовал я.
— А можно? — радостно светясь, не ожидая такого поворота событий, шепотом спросил знакомый.
— Можно! — разрешил я и развеселился: то все мне на чай дают, а тут — я. Приятно, ничего не скажешь.
— Спасибо, — залепетал знакомый. — Мне вот папаша рубля не даст, он очень строгий. А у меня как раз с деньгами проблема…
— Да я понимаю… Бери рубль — и езжай к механикам, а то ругаться будут…
— Да-да…
Уже сидя в машине, знакомый вдруг открыл дверцу и спросил:
— А можно я скажу, что ты с меня 3 рубля взял?
Я сначала даже закашлялся от неожиданности.
А потом ответил:
— Скажи, что взял я с тебя — 5. За специальный австралийский шампунь, настоянный на моче юного кенгуру!
В автосервисе был закон. Неписаный, впрочем. Каждый покупал ящик водки в свой день, когда дошла до него очередь, и ставил этот ящик в раздевалке. И каждый — в тот момент, который считал либо нужным, либо определяющим — шел в раздевалку и пил ровно столько, сколько ему хотелось — не морщась под подозрительными взглядами собутыльников, считающих непроизвольно каждый глоток.
Если водки не хватало — дежурный шел за вторым ящиком, а иногда бывало, что и за третьим: как кому не повезет.
Покупали ящики тоже не просто так, не в магазине, а — на оптовой базе, которая находилась ровно через забор от сервиса: забор был деревянный, в нем выломали несколько досок — а потому проход на базу был беспрепятственным. Да и ящик было можно протащить.
Может, в чем другом — но в этом я исключением не был и покупал водку в дни своих дежурств, понимая, что законы надо не только уважать, но и соблюдать.
Я редко ходил в раздевалку на водкопитие — если только сильно пристанет кто-то, кому лень пить в одиночку. Но тут — что-то меня потянуло туда, как Персея — нить Ариадны к выходу из лабиринта. Или — напротив — в лабиринт?
Пошел я в раздевалку, налил себе стакан водки — и выпил. Сел на скамейку. Поглядел в потолок, на котором висели сигаретные бычки — как звезды с угасшими лучами, похожими на вывалившиеся кишки.
Жизнь предстала передо мной в самом невыгодном свете — как для кого-то, кто, страдая прежде близорукостью, не носил очков, а вот купил, увидел мир в деталях — и обомлел от огорчения…
— Как низко я пал… — подумалось мне. — Деньги вымогаю, взятки — если быть точнее, водку вот пью. Опустился, опростился… Но с чего началось мое падение?
Жизнь промчалась за секунду перед моими глазами — уже довольно осоловевшими от спиртного напитка — и вдруг замигала красной надписью: «Внимание»!
Я увидел в полутумане мою бывшую знакомую, которая оживленно говорила со мной о скульптуре Возрождения, а я — стол же оживленно — мял ее руку, чуть пониже плеча, якобы делая ей массаж.
— Ой, — вскрикнула знакомая. — Больно!
И — дернувшись всем довольно складным телом, выдернула руку…
— Вот в чем дело… — сообразил я. — Я был недостаточно нежен, ласков. Знакомая меня не полюбила. И — именно поэтому — вся последующая жизнь и не удалась… Так-то!
Отрывшаяся мне вдруг истина стоила если и не обедни, то — тоста. Я налил себе в стакан водки и выпил: конечно, нужен был тост. Но его надо было придумывать, а мне было лень…
После двух стаканов я почувствовал себя человеком, готовым влиять на свою судьбу. Но влиять — немедленно, ибо силы иссякали…
Я засуетился, вскочил и — не снимая фартука — побежал в главное здание автосервиса, в гараж — где, кроме многочисленных механиков, жестянщиков и электриков трудился в маленькой комнатушке с пластигласовыми стенами мастер Игорь — мой непосредственный начальник, деспот и тиран.
Он был на месте.
— Что случилось, студент? — спросил он, брезгливо скользнув по мне взглядом холодных желто-зеленых глаз.
— На мойке вода кончилась?
— Мне надо уйти. Срочно!
— Уходи, — милостиво разрешил Игорь. — Но — не дальше туалета…
— Мне совсем надо уйти… И — за ворота… — стараясь не замечать сарказма. Продолжил я.
— За воротами туалета — нет, — отрезал Игорь. — Так что, делать тебе там нечего!
— У меня свидание! — вдруг, непонятно почему, затараторил я. — Тут история — почище Ромео… Она меня ждет уже давно, года два… С собой кончала… И я — тоже… Тут — любовь, а не пустое влечение к чужеродной плоти, прошу не путать!
Игорь вдруг оторвался от бумаг и с интересом оглядел меня с ног до головы.
— А ты пьян, студент… — констатировал он. — Когда успел нажраться?
— Я не нажрался… Я — проник в глубь себя и нашел причину своего грехопадения… То есть, падения. То есть — падения во грехе, ибо грех — он и привел меня к падению, а к падению меня привел…
— Грех! — помог мне Игорь, видя, что я тщетно пытаюсь закончить подходящее слово.
— Да! — обрадовался я. — Грех!
— Ясно… — веселея на глазах, сказал Игорь. — Ты — напился, а теперь тебя на баб потянуло. Так?
— Не на баб! Это не то. Просто моя ошибка заключалась в том, что я не слушал ее речей о скульптуре, а мял ей руку…
— Верно! — согласился Игорь. — Не ошибка в том, что не слушал — ошибка в том, что не туда жал! Не руку ей надо было жать, не на руку!
— Так я могу идти? — с надеждой спросил я, уловив в голосе обычно ироничного Игоря весьма теплые, хоть и азартные нотки.
— Ну… идти…
Игорь нахмурился, потом опять оглядел меня с ног до головы и вдруг не начальственным, а свойским тоном сказал:
— Иди уж, студент… Иди… Только ты ей про чужеродную плоть не говори. Мне — можно, а бабы этой трехомудии не любят — запомни!
— Спасибо… — сказал я и тяжелеющими ногами, посеменил к выходу.
— Ты только фартук сними, да сапоги оставь… — послышалось мне в вдогонку.
— Обязательно! — крикнул я на ходу, испытывая благодарность к умному и прозорливому Игорю: и про фартук, и про сапоги мог сказать только очень дальновидный и наблюдательный человек…
До Зоопарка мне было идти — 10 минут. Но сначала я зашел за водкой на оптовую базу, потом — зашел в булочную…
Мысли о нежности уступили место другим — далеко не столь нежным…
— Я ей плечо жал не без намека, внимание оказывал, а она не захотела мужской ласки? Да как она посмела, в конце концов?! А? Ведь такие, как я — на дороге не валяются.
Мысль была приятная, но справедливостью не отличалась: желание лечь на дорогу и уснуть сном праведника посещало меня все чаще и чаще…
Мне повезло — я поймал такси и на нем доехал до служебного входа в зоопарк.
Выйдя и расплатившись, я пошел к будке вахтерши.
— У вас работает художницей такая-то? — медленно, чтобы не сбиться с мысли, спросил я.
— Да! — округлила глаза вахтерша, одетая в синий застиранный ватник, накинутый сверху пронзительно-зеленого ватного же халата.
— А я — инспектор Союза художников СССР, который должен проверить ее работу, — с неприличной ухмылкой сказал я, как бы стыдясь только что скаженной лжи. — Моя фамилия — Налбандян… То есть — Налбадян… Народный художник и лауреат!
Вахтерша явно была не лучшего мнения о художниках… Думаю, в ее глазах профессионального знатока людей, все они были пьяницами, скандалистами и бабниками, что я не без труда сумел прочитать по выражению ее лица.
Ей и в голову не могло придти, что народные художники на то и народные, чтобы состоять в КПСС, носить костюмы, пить без свидетелей и изменять своим женам — только в кремлевских санаториях закрытого типа.
И только с проверенным во всех смыслах и для этой цели подобранным персоналом из звена средних медицинских работников и работниц.
Но — повторяю — вахтерша не знала подобных тонкостей, а потому мой вид — с всклокоченной бородой, сбитой набок, и ошалевшими глазами, а так же сильный запах перегара — убедил ее в моей принадлежности к богеме лучше всяких удостоверений…
— Меня вот — солидные люди проверяют… — поджав губы, задумчиво заметила она. — Степенные. Даже лейтенант один на пенсии — из нашей Вневедомственной охраны. А художницу-фрю — такие ж, как она…
— Так я могу пройти?
— Можете… — вздохнула не без злорадства вахтерша. — Инспектируйте!
— А куда идти?
Видно, она очень сильно не любила мою знакомую, потому что объяснила так подробно, с такими деталями и уточнениями, что даже я — пьяный и в принципе запутывающийся в трех соснах даже трезвым — нашел мастерскую быстро и без проблем.
Мастерская находилась в бревенчатом доме… Надо было обогнуть слоновий вольер и, зайдя со стороны ограды, постучать в тяжелую, всю покрытую трещинами и обрывками афиш, дверь, и услышать:
— Входите!
Голос был женский, но принадлежал ли он моей бывшей знакомой, сказать я не мог — я не помнил ее голоса…
…Потом уже, описывая свои мысли в тот момент, я пояснял:
— Да, не помнил я твоего голоса. Дело в том, что я не могу запомнить всего человека, а потому — запоминаю любо запах, либо лицо, либо — голос…
— А это о чем-то говорит? Символизирует? — вежливо поинтересовалась она.
— Нет, конечно… То есть — в разные моменты есть разное, что запоминается… Например — был бы у тебя голос как у Карузо — я бы запомнил.
— Но я же девушка… Откуда у меня взяться тенору?
— Вот, и я о том. А был бы тенор — запомнил бы. Или — от тебя бы пахло клубникой, брусникой или чебуреками…
— А от меня разве плохо пахнет?
— Не знаю — у меня насморк… — признался я. — Очень часто у меня насморк — он у меня хронический. Так что — как от тебя пахнет — я не знаю. Но вот брусникой же от тебя не пахнет, правда? И чебуреками — тоже!
— Пахнет… — не согласилась моя знакомая. — Когда я их ем.
— Так ты ж их не ела во времена наших встреч.
— Нет. Но вот в следующий раз, когда ты придешь, я куплю чебуреки — и буду их есть при тебе. И от меня будет ими пахнуть!
— Тогда я запомню только этот запах — и не смогу вспомнить лица. Я же сказал — могу запомнить только что-то одно!
— Сложно с тобой… — после недолгой паузы заключила знакомая… — Нет. Тогда уж — я при тебе никогда чебуреков есть не стану…
Итак, я вошел тогда в мастерскую — огромную комнату с низким потолком, заваленную планшетами, холстами, грязными фаянсовыми тарелками с надписью «Общепит», испачканными красками…
Еже в том мире были: сотни полулысых кистей из поросячьей щетины, банки с красками, наполовину засохшими и разбавляемых ацетоном, бутылки этого самого ацетона, сморщенные от долгого употребления тюбики масляной краски, похожие на червяков в последний период беременности…
Это был не просто мир, а — мой мир!
Вообще-то, еще в такси я заготовил речь. Не всю, конечно, но — основные наметки.
— Привет! — наметил себе сказать я с порога. — Вот, я и пришел. Ты меня ждала?
Дальше — она была должна непременно ответить:
— Ждала… — и побежать ко мне, чтобы броситься на шею и покрыть мое лицо поцелуями…
Но, все же, я уже неплохо знал к тому времени женщин, чтобы не понимать простой истины — что женщины часто не хотят делать того, что за них придумали другие. Капризные они, да… И — не умеют читать мысли на расстоянии.
Потому я и придумал — на случай, если она мне не бросится на грудь — речь, которая должна была выражать трепет, чувственность, целомудрие, почтение, нежность и благородство.
Я с трудом представлял, как можно втиснуть в одну несчастную речь все это — но в такси мне не казалась эта задача неразрешимой.
— Главное — сказать что-то хорошее, пусть и о скульптурах возрождения, а потом перейти на страдающую душу одинокого ковбоя — пастыря и философа, погрязающего в пучине людских низменных страстей, но мечтающего о страсти истинной и возвышенной. Короче — главное на хамить, а чинно идти на сближение, ради которого, собственно, я туда и еду…
Войдя в мастерскую и оглядев все ее великолепие, я — слегка протрезвев от запаха ацетона — передернул плечами и — не без труда — нашел в этих творческих катакомбах ту, ради которой я и приехал.
— Привет… — сказал я.
— Привет… — машинально ответила она, не глядя в мою сторону и горбясь над каким-то холстиком, тщательно раскрашивая его черной краской по краям. — Вы заказ принесли? Только учтите — раньше следующей недели я все равно не сделаю — работы много…
Я судорожно начал вспоминать то, о чем я хотел сказать — но ничего, кроме скульпторов Возрождения. На ум не приходило…
— Лиха беда — начало… — подумал я и — отважился.
— Люблю я Возрождение…
Это прозвучало искренне — ибо тут я не врал.
— Что? — удивилась она и оторвалась от раскрашивания холстика. — При чем тут?..
Я стоял — хоть и слегка покачиваясь, но — не падая — прижимая к груди батон серого хлеба, в который впечаталась бутылка водки: я так сильно старался ее не уронить, что она дошла чуть ли не до сердцевины батона.
— Возрождение — прекрасно… — сказал я, и сам поморщился от банальности сказанного.
— Ты? — удивилась она и я тут же встал, как матрос — расставив ноги — чтобы когда она на меня бросится и начнет целовать, не упасть на пол.
— Да… — ответил тоном провинциального трагика я. — Да…
И закрыл глаза, предчувствуя ураганное продолжение… И — еще крепче вжал ноги в дощатый пол: страсти явно приближались…
— А что ты здесь делаешь?
Тон был не столько любопытным даже, сколько — приглашающим на выход…
Равнодушный такой тон, когда человека, упавшего с крыши, спрашивают: — Ну, зачем ты упал и разбился? Ведь мог этого не делать! И — лучше было бы всем…
Сначала, конечно — я опешил.
Так бывает всегда, когда намечтаешь, напридумываешь себе разного — а оно, разное, не только не хочет следовать намеченной тобой генеральной линии — а наоборот, полностью опровергает ее своими спонтанными действиями.
— Я — пришел… — решил уточнить я, давая ей тем самым шанс на реакцию более адекватную моим представлениям об этой встрече.
— Вижу… — констатировала она. — Вижу… Какими судьбами?
Тут я вспомнил о том, что нужна нежность… Нужна она — как ни крути…
Я глубоко вздохнул, поглядел по сторонам, проверил целостность бутылки водки, вжатой в батон, и…
У меня так часто бывало и бывает: я точно знаю, как надо себя вести — но поступаю с точностью наоборот.
Психолог бы сказал, что у меня комплекс ребенка, старающегося отрицанием социума с его законами.
Знаток жизни сказал бы, что я просто — дурак, который делает все, чтобы себе навредить.
А я бы сказал…
Впрочем, меня никто и никогда не спрашивал…
Нежность, которой я грезил — была выражена одним словом: «Так…»
После чего, гордый сознанием выполненного плана по нежности, я небрежно сбросил со стола несколько тарелок и банок с кистями, и — рыкнул:
— Это ты так встречаешь любовь? Ну, и хорошо — сейчас все разнесу!!!
Я собирался уже приступить к исполнению обещания, как заметил ее взгляд — хоть и испуганный, но — восторженный.
— Ладно… — думал я, идя в ее сторону на негнущихся ногах. — Тут не главное, кто к кому бежит, и кто кого целует первым. Главное — что есть поцелуи, после которых неизбежна страсть…
Не скажу, что путь до моей знакомой был прост — несколько раз я чуть не упал, натыкаясь на столы и стулья, но знакомая — которая временами была в двух лицах и даже в трех, и эти лица качались в моих глазах, как воздушные шарики — так зазывно улыбалась, что я не обращал внимания на мелкие трудности пути…
Когда мы с ней лежали на дощатом полу, уже после всего, она смотрела на меня с недоумением…
— Ты думаешь, наверное, отчего я так себя сегодня повел? — уже приходя в себя, трезвея, а потому и начиная стесняться своих вспышек, спросил я.
— Нет… ответила она. — Я думаю — отчего ты не повел себя так тогда, во время нашего прежнего знакомства…
Итак, мне мешали в наших отношениях ее часы. Символ бурундийской мощи и процветания.
Еще мне мешало то, что она постоянно смотрела на них — не столько до и после, сколько — во время… Во время наших упражнений в любви.
Фраза, конечно, не слишком — но в те времена такие вещи сексом не называли, ибо секс был чем-то постыдным — сродни международному империализму и сифилису.
Итак, она постоянно во время ЭТОГО смотрела на часы…
На свои хромированные часы, которые и без того мне напоминали автосервис, а тут еще — она на них и смотрела…
Впрочем, скажу сразу — она не занималась хронометражем, нет.
Да и я, честно сказать, не собирался побивать мировые рекорды… То есть, даже если и собирался бы — да все равно не получилось бы.
Она смотрела на часы потому, что у нее был маленький сын, и сын ходил в детский сад, и его надо было забирать из детского сада не позже определенного времени.
Приходил я только в рабочие дни — поскольку рядом, не то, что из дома — ехать полчаса на метро…
И — только вечером, отлучившись на пару часов из автосервиса: именно вечером, когда до конца смены оставалось еще часа четыре, можно было сбежать — главное, вернуться к закрытию и показаться всем тем, кто думал, что ты сбежал домой и сидишь там уже в кресле в домашних тапочках…
Вот — показался. Потоптался с деловым видом, походил по территории, перекинулся с кем-нибудь парой слов — и как будто и не уходил никуда! А почему именно — «как будто»? И не уходил…
Итак, я появлялся примерно в 4 часа вечера, смена заканчивалась в 20, главное было успеть на работу хоть минут на 40 до ее окончания. Так что, я был вальяжен и никуда не торопился.
Она тоже поначалу никуда не торопилась. Мы сидели, разговаривали, выпивали — эдакая полная безмятежность двух отпускников, встретившихся в пустынной закусочной на побережье поздней осенью.
Потом — после разговоров, мы…
Да, именно — упражнялись.
И — она начинала смотреть на часы, боясь опоздать в детский садик за сыном.
…И меня это не могло не раздражать, о чем я ей неоднократно и говорил.
Главное, за сыном она все равно каждый раз опаздывала — он там оставался один, с какой-нибудь обезумевшей от злости нянечкой, которая — вместо того, чтобы радоваться запоздалому, но все же — приходу — моей знакомой — набрасывалась на нее с самыми жуткими обвинениями, выраженными в площадной ругани…
Я знал обо всем этом, и потому, когда она поглядывала на часы, я, представляя ее сына сидящим где-то в раздевалке на скамеечке, или в пустой игровой комнате на стуле, недвижимого такого, боящегося обозлить своим любым движением и без того озлобленную нянечку.
Я представлял ее, прибежавшую в мыле в садик и безропотно сносящую ругань.
Я видел, как она берет своего сына за руку, одевает на него побитую молью цигейковую шубу, и они идут по холодной темноте, скрепя песком вперемежку со льдом — бесприютные такие, беззащитные…
Такие мысли рубили мою страсть в куски, как капусту для квашения — оставались жалость и грусть, что явно не способствовала моим успехам в любовных играх…
…Однажды — в мой выходной — я случайно попал в центр — нужно было зайти в один букинистический.
Не то, чтобы — нужно, но очень хотелось.
Выйдя из магазина, одуревший от просмотра художественных альбомов и прикосновения к старым книгам — я глубоко вдохнул в себя резкий, как нашатырный спирт, зимний воздух и подумал:
— А куда теперь?
И тут — неожиданно для самого себя — я дошел до остановки метро «Пл. Революции» и поехал в Зоопарк…
Надо сказать, я всегда любил прогуливать школу: во время ее прогуливания и моих хождений по Москве, была в душе некая освобожденность — и не столько данная и легальная, сколько — украденная, и оттого — сладкая, как всякий запретный плод.
Место, куда ты ходишь, удирая с работы — одно, а то же место, но в день твоего выходного, когда ты посещаешь его официально и не торопясь — совсем другое. Тут — не тот прогульщецки-школьный восторг, а — восторг от узнавания знакомого, которое — на деле — выглядит совсем, совсем иначе.
Я пошел не со служебного входа — тетя Маша, вахтерша, давно уже подружилась со мной, и даже простила мне и бороду, и художества лишь за то, что я был такой же, как и она — рабочий, а не зажравшийся инспектор по художествам!
Нет, служебный ход был — для служебных дней, и я вошел в Зоопарк как обычный посетитель, не имеющий тут ни протекции, ни знакомой в должности главного художника.
Чего мне хотелось?
Думаю, кусок того мира, в котором я проводил не так уж мало своего времени, но — мира, а не клочка мастерской, бесхозно притаившегося в нем.
Пустые вольеры, унылые птицы на пруду… Из посетителей — только я, да голуби с воробьями: я — пришел за деньги, они — прилетели бесплатно…
Я ходил по Зоопарку, долго ходил. Было холодно, зябли руки, я сетовал, что не взял с собою хлеба, которым я мог бы накормить пеликанов — застывших и холодных, будто выточенных из айсберга.
А потом… Потом — ноги сами привели меня к мастерской.
И я зашел в нее — прикрывая за собой дверь так нежно, как закрывают страницу прочитанного сантиментального романа…
Знакомая была удивлена моим визитом.
Впрочем, не более чем я сам.
Мы долго говорили: она жаловалась на то, что ей нужно сделать плакат, а она не знает, как его делать.
Пытаясь пошутить, я быстро сделал набросок — и знакомая тут же нашла в нем столько идей, которых не только в нем — но и во мне самом за время активной жизни отродясь не было.
Потом…
Все было как обычно, не считая того, что я был — трезв, а моя знакомая не смотрела на часы…
Наверное, этого было много — я даже начал думать о том, что сегодняшняя встреча — судьбоносна. Что я всегда был эгоистичен и не ценил тех, кто меня любил — пусть даже, и не по-настоящему…
И вдруг — дикий удар обрушился на домик: вибрировали все бревна мастерской, будто ребра боксера, падающего в нокауте…
Это было так страшно, что я даже не понял сначала, что происходит… То ли — дом падает, то ли — атомная война началась…
Второй удар, последовавший за первым секунд через десять, заставил меня завертеть головой по сторонам: не в надежде что-то увидеть, а так — нервное это было, вроде тика…
И тут — я увидел в окне…
В окне, на котором была тяжелая решетка, похожая на тюремную…
Массивная решетка, от которой и темно было всегда в мастерской, и все пространство стыло — квадратами из теней, как школьные тетрадки в клеточку. Эта решетка — дрожала от ударов, которые отзывались по всему домику, приводя и его и меня к мысли о бренности и конечности существования…
Но в окне, в квадратах решетки — в двух верхних квадратах, так точнее — я увидел нечеловеческие глаза, в которых горели презрение, ненависть и любопытство…
Уши и хобот виделись фрагментами. Но — не глаза, которые были не только видны, но и отчасти гипнотизировали…
Опять раздался глухой удар…
— Слон… — сказал отчего-то шепотом я.
— Да… — безмятежно согласилась моя знакомая. — Он увидел, чем мы занимаемся. И — возбудился.
— А откуда он взялся?
— Ты что — забыл? Часть окон мастерской выходит прямо в слоновий вольер. Он гулял себе, глянул — и вот, стучит… Переживает. Но ты не обращай внимания — продолжай… Решетку ему не сломать все равно — уже пытался однажды, не получилось…
Конечно, я продолжил…
А слон перестал бесноваться — просто остался у окна и стал наблюдать за любовной игрой двух людей, которую почему-то сами люди — говоря о животных — называют совокуплением.
Наверное, слон даже наблюдал не столько из-за любви к порнографии, сколько из-за чистого любопытства: ему хотелось понять, чем игра в любовь отличается, в конечном итоге, от совокупления.
На его месте я бы на этот сложный вопрос ответа не нашел.
Слон, как я понимаю, не нашел тоже — вскоре пришли служители, послышались крики, выстрелы, слон улыбаясь — блажено и осоловело — глянул в последний раз на меня с моей знакомой — и начал сползать вниз по решетке: его усыпили…
Ушел я довольно скоро, хотя сумерки уже клубились, путаясь в черных ветвях деревьев, как паутина, испачканная сажей…
Настроение испортилось окончательно — и когда я дошел до станции метро «Краснопресненская», я пожалел о том, что Анна Каренина нашла в себе силы броситься под поезд, а у меня вот — не хватит…
В вагоне я думал о том, что обычно я ходил к своей знакомой в свои рабочие дни, и меня грела мысль о том, что завтра — выходной. А вот сегодня я был у нее, и у меня был выходной — значит, завтра мне на работу…
Еще я подумал, что раз знакомая говорила о проказах слона, как о ей известных, значит, слон уже видел ее в столь оригинальной ситуации. И&nbs